[ФРИ] Приём в Нан-Гау (DeepSeek)

Караван Сары Индик растворился в утренней дымке за южными воротами Нан-Гау, и вместе с ним исчезла одна из самых ярких и опасных фигур приёма. Вампирша, назвавшаяся посланницей Инда, покинула двор так же внезапно, как и появилась: оставив после себя щедрые дары, верного советника Сатиша и ворох неразрешённых подозрений.

Её отъезд не был бегством в привычном смысле — Сара умела уходить так, чтобы даже поспешность выглядела как каприз властной госпожи. Однако те, кто знал её ближе, заметили: в этот раз в её движениях не было прежней ленивой уверенности. Слишком много следов, слишком много вопросов. Ляо Цзин, разочарованный её невыполненными обещаниями, уже начал сомневаться в её искренности. Бао Юань, прагматик до мозга костей, подозревал, что она использовала его втёмную. А незримый «друг», чья личность осталась загадкой для всего двора, довольно усмехался, наблюдая, как одна из его пешек сама вывела себя из игры.

В пути, подальше от людских глаз, Сара позволила себе наконец сбросить маску. Хищница, утомлённая обществом смертных, вновь стала собой: бледная, смертоносная, с нефритовым отблеском в глазах. Её слуги — те немногие, кто знал правду, — держались настороженно, но преданно. Они понимали: госпожа голодна, а впереди долгая дорога.

Однако покой ей не светил. Слухи о странной посланнице, что пила кровь и исцеляла одним лишь прикосновением, уже ползли по катайским трактам. Охотники на нежить, чуткие к подобным легендам, навострили уши. А старый советник Сатиш, оставленный в Нан-Гау, получил приказ не просто представлять Инд, но и заметать следы, а заодно — искать тех, кто мог бы стать новыми «союзниками» в далёкой стране, где вампирам всё ещё не место.

Сама же Сара Индик продолжила свой путь на юг, к границам Инда. Она не жалела о приёме: он дал ей немало — имена, слабости, связи. Но главный урок был горьким: Катай — не место для тех, кто привык брать без оглядки. Здесь даже тени имеют хозяев.

И всё же она улыбалась, глядя на закат. Где-то впереди ждали новые охоты, новые города и новые жертвы. А Нан-Гау останется лишь страницей в её бесконечной жизни — страницей, которую она, возможно, однажды захочет перечитать. Если, конечно, к тому времени её не настигнут те, кто уже вышел на след.

Шэнь Ечжэ покидал Нан-Гау с лёгким сердцем и тяжёлыми сундуками. Первые были полны образцов, записей и расчётов, вторые — новых обязательств, договорённостей и мыслей, которым ещё только предстояло обрести форму. Пиромант не искал славы, но прошедший приём дал ему нечто большее, чем признание: он дал направление.

Его демонстрация «дикого огня», едва не обернувшаяся бедой, стала поворотной точкой. Несмотря на неловкий бросок гренадёра и вспыхнувший песок, Дуренгар — гном, чьё слово весит больше золота, — увидел в нём настоящего мастера. Девять из десяти возможных степеней доверия — почти немыслимая для гнома оценка в адрес человека, и тем более мага. Теперь их связывали не только общие интересы, но и взаимное уважение, рождённое в совместной работе над взрывным снарядом.

Возвращаясь в Шан-Ян, Ечжэ вёз с собой предложение о торговом партнёрстве с Карак-Азулом, наброски перевозочных ёмкостей для дикого огня и приглашение посетить Империю. Он знал, что дома его ждут не только отчёты перед Чжао Мином, но и новые возможности: укрепить связи с Имперской артиллерийской школой, изучить гномьи рунные техники и, возможно, наконец найти способ сделать «дикий огонь» по-настоящему безопасным для тех, кто стоит на стенах.

Его прощальный тост запомнили: в нём не было ни лести, ни пустых слов, лишь трезвое понимание того, что сила Катая — в единстве провинций. Мяо Ин, выслушав речь, удостоила его скупого, но уважительного кивка. Ляо Цзин, получивший предложение о ядах против скавенов, задумчиво вертел веер, просчитывая выгоду. Даже Юэ Линь, чьё внимание было занято иными мыслями, отметила про себя, что из всех гостей Шэнь Ечжэ был едва ли не единственным, кто говорил о делах, не забывая о гармонии.

Впереди была долгая дорога: сначала вместе с обозом Дуренгара до Шан-Яна, затем, возможно, в Нульн, Альтдорф и Карак-Азул. Но самым ценным приобретением Ечжэ считал не контракты и не образцы, а подтверждение простой истины: даже огонь, считающийся диким, может стать союзником, если направить его с умом. И, как он сам любил повторять, перебирая чётки, гармония — это не отсутствие пламени, а умение согревать, не сжигая.

Дом Тайн получил нового достойного представителя. А сам Шэнь Ечжэ — новую цель.

Дорога на запад встретила Рудольфа Казентау не только пылью и ветром, но и неожиданным чувством, будто за плечами у него теперь не просто караван, а тень великой страны, согласившейся прикрыть его на первом, самом опасном отрезке пути. Люди Бао Юаня — молчаливые, цепкие, знающие каждый поворот тракта — шли впереди и по бокам, и имперец впервые за долгие годы чувствовал себя не странником, а гостем, которого берегут.

У Горячих Ключей, где не так давно он бы ожидал засады, их и вправду ждали. Но на этот раз хаоситы, выползшие из распадков, наткнулись на двойной заслон: катайские арбалетчики Бао Юаня и имперские мечники, успевшие занять высоты. Бой вышел коротким и злым. Рудольф, как и прежде, был с саблей в одной руке и пистолетом в другой, но теперь рядом стояли те, кто не дал ему погибнуть в одиночку. Когда последний из нападавших скрылся в пыли, купец вытер клинок и, тяжело дыша, пробормотал:

— Всё-таки хорошие партнёры — это лучшая охрана.

В Империю он вернулся не с пустыми руками, а с договором, который в Нульне встретили с удивлением и уважением. Его книга «Путешествие в Катай» вышла уже к зиме и имела успех куда больший, чем прежние труды: впервые о далёкой стране говорили не как о сказке, а как о живом, дышащем мире, где есть место и пороху, и поэзии. Бао Юань, получив первые караваны с имперской медью и оловом, остался доволен: дела пошли ровно, без лишнего шума, как он и любил.

Через год Рудольф вновь ступил на катайскую землю. У ворот Нан-Гау его встречали без помпы, но тепло. Мяо Ин удостоила короткой аудиенции, в которой не было прежней настороженности, а была спокойная благосклонность. Юэ Линь, теперь уже не тень правительницы, а уверенная советница, приняла его с той же мягкой улыбкой, что он помнил по последнему пиру. Он не стал бередить прошлое — лишь спросил, счастлива ли она. И по её взгляду, устремлённому куда-то поверх его плеча, понял: да.

Рудольф Казентау больше не был тем усатым мечтателем, что рисовал сады камней по ночам. Он стал мостом — живым, тёплым, чуть скрипучим, как старая телега, — между Востоком и Западом. И пусть его третий огонь так и не разгорелся в большое пламя, он согрел достаточно, чтобы оставить след в сердцах тех, кто знал его в те дни.

А бумажный тюльпан, оставленный у трона, Мяо Ин так и не выбросила. Он лежал в ящике стола, среди писем и карт, как напоминание о том, что не все гости приезжают только за выгодой. Некоторые — чтобы понять.

Он так и не увидел, как рушится Бастион.

Когда дым рассеялся и стража поволокла его по каменным плитам, Тарак’тор ещё надеялся, что судьба даст ему шанс. Скавены живучи. Они умеют выскальзывать из любых капканов, грызть верёвки, перегрызать глотки. Но здесь, в подземелье дворца, где не было ни крысиных ходов, ни теней, ни милосердия, его живучесть значила не больше, чем клочок разодранной шкуры, оставшийся на полу тронного зала.

Допрос начали на рассвете. Ли Шихуан, этот холодный катайский чиновник, смотрел на него без ненависти, с брезгливым любопытством, и говорил так, будто не сомневался, что скавен рано или поздно заговорит. Тарак’тор держался сколько мог. Шипел, скалился, выдумывал, путал следы. Но голод, подвешенный как дамоклов меч, сделал своё: он рассказал о «Друге», о шантаже, о подброшенном диком огне, о сокровищнице, которая, как он теперь понимал, была лишь ложной целью.

Его не пытали. Не нужно. Тюремный паёк, рассчитанный на человека, для скавена был хуже пытки. Уже через несколько дней он чувствовал, как внутренности пожирают сами себя, а разум всё чаще возвращается к запаху риса, приправленного тмином.

Что стало с ним дальше — доподлинно неизвестно. Одни говорили, что его казнили быстро, без публичного суда, утопив в колодце, где когда-то находили кости его сородичей. Другие шептались, что его держат в клетке, как источник сведений о кланах Эшин и их хозяевах, вытягивая из него по крупице.

Ши Вэй приказал повесить над его камерой фонарь с освящённым маслом — не для того, чтобы отпугивать, а чтобы всякий, кто приблизится, видел: здесь сидит не сцинк, а крыса. И эта крыса больше никогда не выйдет на свет.

Так закончился путь Тарак’тора, ассасина, посланника, лжеца и пешки в чужой игре. Он хотел пережить всех и вернуться в логово с победой, но вместо этого стал напоминанием о том, что даже лучшие мастера обмана порой путают собственную ловкость со свободой.

А его «Друг» остался где-то в тени, так и не названный, так и не пойманный. И это, пожалуй, было единственным утешением для Тарак’тора в последние дни: враг его пленителей оставался где-то снаружи, угрозой для них. А он сам оказался лишь грязным следом на пути настоящего хищника.

И когда тьма сомкнулась над его разумом окончательно, где-то далеко, в ночном саду Нан-Гау, вновь пахло лисьей шерстью и звучал жестокий смех.

Их караван уходил из Нан-Гау не по главному тракту — Алийгам не любил лишних глаз. Дорога на Фу-Чоу лежала через предгорья и тенистые рощи, где легче было затеряться и где воздух казался чище. Он ехал впереди, прямой и задумчивый, изредка касаясь посоха, будто сверяясь с невидимым компасом. Лайм то и дело оборачивалась, но не от тоски, а по привычке — запоминать, как исчезают в дымке стены далёкой крепости.

Их пребывание в Катае не прошло бесследно. Ночная помощь у Бастиона, работа в лазарете, спокойная твёрдость при допросе отравленной стражи — всё это укрепило их репутацию не как чужеземных колдунов, а как людей дела. Ляо Цзин, чьё расположение они завоевали не лестью, а толковыми предложениями, ещё долго вспоминал их деловой визит. Оставленный ему список товаров — от ядовитых смол до редких кореньев — лежал в его кабинете, и кое-какие пункты уже начали воплощаться в первые заказы.

Их покровительство магистрата означало больше, чем просто торговля. Ляо Цзин видел в них экзотику, способную оживить рынок и придать блеск его партии, а Алийгам — канал, по которому можно будет наладить постоянные, в том числе и скрытые, пути между Южноземельем и Катаем. Пока это были лишь первые ростки, но мастер умел ждать.

Они свернули к Фу-Чоу, где их ждали особые товары и люди, умеющие молчать. Затем — в Дайгон, город, о котором ходили слухи, будто там можно купить даже сны. Там, через два года, у Алийгама была назначена встреча с тайным партнёром. Он не называл имени, и Лайм не спрашивала. Она училась понимать его молчание.

Прощаясь с Катаем, Алийгам написал письмо Мяо Ин — короткое, полное уважения, без лишних слов. И, как и обещал, оставил после себя не только загадки, но и след: у Юэ Линь осталась живая кукла, удивлявшая её ночами тихим бормотанием, а у Ли Шихуана — тёплые воспоминания о партии в Го и разговоре, какие случаются между людьми, понимающими больше, чем говорят.

Что стало с ними дальше, знали немногие. Но караванщики с южных трактов рассказывали, что порой из тумана выходят двое — высокий тёмнокожий мужчина с посохом и девушка с белыми волосами, похожими на кудрявую шерсть. Они проходят через деревни, почти не оставляя следов, и там, где они останавливаются, люди начинают говорить о переменах.

А в Нан-Гау ещё долго вспоминали странных гостей, которые не боялись ни теней, ни вопросов, ни дороги, ведущей в неизвестность.

Он уходил не прощаясь. Лесные духи не прощаются — они просто отступают в зелень, в тень, в то, что было задолго до людей и останется после. Но в этот раз всё было иначе: Галах уходил, оставляя после себя нечто большее, чем воспоминания.

Мяо Ин не дала скорого ответа. Она слушала, смотрела, как он вёл её по грёзам древнего леса, и молчала. Лишь на прощание, когда последние тени грёз рассеялись, произнесла сдержанное:

— Это не то, что можно решить за одну ночь. Но я услышала тебя, Галах.

Для него это было достаточно. Он не ждал немедленного согласия. Драконы мыслят веками, и он, как никто, понимал цену времени.

Он задержался в Нан-Гау ещё на несколько дней, поселившись в саду у пруда, где дриады уже не прятали когтей при виде эльфов, а лесные эльфы свободно говорили со стражниками, делясь знаниями о травах и ветрах. Анайя часто приходила к нему — уже без прежней тревоги, но с той тихой, почти сестринской теплотой, которую Галах ценил выше любых союзов. Они говорили о прошлом и будущем, о том, что даже после падения Авелорна можно посадить новый сад.

С Ши Вэем они больше не виделись, но генерал, узнав о его отъезде, передал короткую записку:

«Благодарю. Твои советы были полезны».

Для скупого на слова военачальника это было почти исповедью.

Дуренгар, столкнувшись с ним у ворот, не сказал ничего. Лишь хмыкнул и отвернулся, но в этом хмыканье уже не было прежней вражды. Скорее, признание того, что враги иногда бывают ближе, чем кажется.

Галах не поехал в Империю сразу. Приглашение Карлы фон Гейгенхолле он принял с благодарностью, но отложил на будущее. Сначала — Лес. Он выбрал пустырь на юго-западе Северных Провинций, о котором говорил Мяо Ин, и посадил там не семена, а саженцы, привезённые из джунглей Чиань. Вместе с ним остались несколько эльфов и духов, готовых ухаживать за молодыми деревьями.

Он знал: пройдут годы, прежде чем лес станет настоящей силой. Но первые ростки уже пробивались сквозь камень, и в этом была своя, особенная радость.

А когда наступала ночь, и над пустошью поднималась луна, Галах стоял среди молодых деревьев, и тлеющие прожилки на его коре разгорались мягким светом. Он был дома.

И где-то далеко, в Атель-Лорене, Дуртху, даже сквозь безумие, почувствовал, что один из его детей нашёл новый путь. Путь сострадания. И, возможно, впервые за долгие века, лесной владыка улыбнулся.

Последние часы в Нан-Гау прошли без суеты. Карла-Себастиана не искала прощальных речей и не ждала особых почестей. Она лишь обошла дворцовый сад, остановилась у старого пруда, где ночью видела отражение луны, и попрощалась с городом так, как прощаются воины: молча, коротко, с уважением.

Ши Вэй вышел проводить её к воротам лично. Они обменялись рукопожатием — крепким, без лишних слов. Генерал передал ей свиток с выдержками из катайских наставлений по обороне, заметив, что на западных рубежах они могут пригодиться. Карла, в свою очередь, оставила ему сигнальный рог имперской работы — как знак того, что в Империи у него всегда найдутся друзья.

— Берегите себя, генерал, — сказал Ши Вэй с той скупой теплотой, что давалась ему труднее любого боя. — И если судьба снова приведёт вас в Катай, знайте: у ворот Бастиона вам будут рады.

С Мяо Ин они расстались на ступенях дворца. Драконица не стала говорить долгих речей, но её прощание прозвучало сдержанно и искренне:

— Вы всегда будете желанным гостем в Нан-Гау, генерал фон Гейгенхолле. Это не просто слова.

Карла поклонилась, в последний раз взглянула на белоснежные волосы и аметистовые глаза, и ушла, не оборачиваясь.

Утром имперская делегация выступила из Нан-Гау обратно на запад. В Горах Скорби они попали в засаду к голодным ограм, но сумели от них откупиться, поделившись частью припасов, которыми имперцев обильно снабдили катайцы на обратную дорогу. В Тёмных землях имперцы отбили нападение банды зеленокожих, потеряв, к сожалению, двоих бойцов. Но в целом обратный путь был благополучным по меркам тех мест.

Вернувшись на родину, Карла-Себастиана провела на службе ещё пятнадцать безупречных лет, став знаменитой во всей Империи военачальницей, которую ценили почти все курфюрсты. Она отбивала нападения зеленокожих, козлоногих и варваров из Норски, сражалась бок о бок с кислевитами и бретонцами, повсеместно укрепляя репутацию Империи как надёжного союзника, который всегда придёт на помощь.

Когда Карле-Себастиане исполнилось 55 лет, пришло тревожное известие из Люстрии: имперский экспедиционный корпус оказался в очень тяжёлом положении, зажатый между недружественно настроенными людоящерами и врагами в лице пиратов-нежити и пиратов-друхиев. В этот же год усилились набеги козлоногих, которые массово выходили из лесов и несли разорение и смерть. Силы Империи были сильно растянуты, но отказываться от экспедиции курфюрсты не пожелали и утвердили Карлу-Себастиану в качестве командующей вспомогательным корпусом, которому было приказано отправиться на берега далёкого южного континента.

Корпус Карлы-Себастианы относительно легко разгромил неупокоенную нежить и умело избегал контактов с людоящерами, но друхии стали настоящей бедой: движимые алчностью и злобой своего повелителя ужаса, они уничтожали и людоящеров, и нежить, и имперцев, желая прибрать к рукам всё возможное. Поняв, что уклоняться в джунглях от столь искусных и ловких охотников всё равно не получится, Карла-Себастиана решила бросить прямой вызов предводителю друхиев и выманить его на генеральное сражение.

Повелитель ужаса, позабавленный вызовом от «человеческой обезьяны», решил, что ему будет проще расправиться с имперцами одним махом в одном сражении, поэтому, со всей присущей надменностью, принял бой.

Много крови пролилось в тот день с обеих сторон. Особенно тяжко пришлось имперцам, когда в бой вступил сам повелитель ужаса. Людские ряды вздрогнули, когда их накрыла чёрная тень от крыльев исполинского дракона. Ядовитое дыхание сдуло целый отряд под сиплый смех повелителя ужаса, заставлявшего трепетать половину Люстрии. Не знал жалости Лаэнир Предатель, член совета повелителей ужаса, разорявший южные земли долгие годы для обогащения Наггарота.

Почувствовав, что роковой час пробил, Карла-Себастиана верхом на своём верном грифоне Громе ринулась в атаку на чудовище, завязав длительный бой в воздухе. Но силы были не равны: не сравниться доблести человека и грифона с тысячелетней ненавистью тёмного эльфа и его дракона. Лишь благодаря нескольким артефактам, добытым за годы службы, Карла-Себастиана могла сдерживать натиск наггаротских монстров. Но и у исцеляющей силы артефактов были свои пределы. Осознав, что победить она не сможет, генерал бросилась в последнюю отчаянную атаку, обрушив с воздуха и себя, и врага прямо на острые скалы.

Друхии, лишившись гнавшего их в бой кнута, дрогнули, а имперцы, увидев самопожертвование любимой предводительницы, пошли в яростную атаку. Тёмные эльфы бежали и даже не явились за телом своего повелителя. Люди же похоронили Карлу-Себастиану и её Грома с воинскими почестями, а в её родном Альтдорфе ей поставили памятник, к подножию которого в день открытия возложили цветы император и все курфюрсты.

Благодаря действиям корпуса Карлы-Себастианы имперцам удалось ещё целый год удерживать плацдарм в Люстрии, пока Империя не смогла прислать больше свежих сил. Угроза нежити и тёмных эльфов была снята на несколько лет, а с ящерами удалось выйти на контакт, когда прибыл новый, более искушённый переговорщик из Империи.

Король-чародей Малекит, узнав о гибели одного из своих повелителей ужаса, не проявил ничего, кроме равнодушия. Он даже не прокомментировал смерть асура-перебежчика, но отметил про себя, что Лаэнир был крайне везучим: он даже умереть смог вовремя, когда подозрения в очередном предательстве и тайной помощи Ултуану не успели обрести явных очертаний. Владыка зверей Ракарт, покровитель Лаэнира, отреагировал на смерть протеже так же равнодушно внешне, хотя ему было вовсе не плевать: чёрный дракон представлял огромную ценность, его гибель — это ущерб, а Лаэнир, при всех его недостатках, тоннами вёз из Люстрии золото, часть которого перепадала и Ракарту.

Но было в Наггароте и одно единственное существо, которое искренне оплакивало гибель падшего асура. Зетраэль, дочь Сиррис и Лаэнира, потерявшая теперь и отца, поклялась вечно мстить людям Империи, заставить «человеческих обезьян» пролить бессчётные слёзы по её утрате. Зетраэль унаследовала целеустремлённость и силу Лаэнира и магический талант Сиррис, и теперь, когда юная эльфийка осиротела, её быстро взяла под своё крыло Иланья Тёмный Ветер — великая колдунья Тёмного Конвента, мастер магии разрушения и дуэлей. Лаэнир не позволял Иланье втянуть Зетраэль в жестокую среду Конвента, но теперь Зетраэль не осталось ничего другого: она принялась учиться и тренироваться с упорством, которого не демонстрировала ни одна другая ученица Иланьи.

Только Зетраэль не знала главного: в сердце Империи была другая израненная душа, которая оплакивала исход люстрийской дуэли с иной стороны. София-Магдалена-Бертрада фон Гейгенхолле-Пауэрбах, племянница Карлы-Себастианы, сирота, выращенная тётей, как родной матерью, поклялась всеми силами противостоять злобе Наггарота. А силы у Софии были, и не малые: она уже не первый год изучала ветер Шаиш и числилась одной из самых способных аметистовых колдуний.

Война не окончится никогда…

Он остался.

Когда последние повозки гостей потянулись прочь от ворот Нан-Гау, сэр Персивальд стоял во дворе, прямой, как его собственный фламберг, и смотрел, как чужие знамёна исчезают за стеной. Никто не гнал его прочь. Мяо Ин, выслушав его слова в ту ночь, не дала ни запрета, ни благословения, но позволила остаться — как позволяют задержаться птице, залетевшей в сад. Этого оказалось достаточно.

Юэ Линь не просила его о службе. Но он сам, по своей воле, принёс клятву — не при всех, не по катайскому обряду, а перед алтарём тихого внутреннего двора, где никто не видел, как бретонский рыцарь преклонил колено. Он поклялся быть её мечом, если потребуется, и щитом, даже если не потребуется. И слова свои он держал.

Дни его потекли непривычно: без дорог, без сражений, без поисков. Но он не скучал. Каждое утро начиналось с разминки с мечом, которую он проводил на том самом месте, где впервые увидел Юэ Линь. Днём он сопровождал советницу, когда она покидала дворец, молча, на шаг позади, как и подобает телохранителю. Вечерами он учился. Катайский язык, манеры, искусство чайной церемонии — всё, что могло приблизить его к ней, всё, что могло сделать его хоть немного менее чужим в этом мире.

Юэ Линь принимала его присутствие с теплотой, в которой не было снисхождения. Она видела, как он старается, как сбивается и снова поднимается, как путает тональности, но не путает главного — верности. И постепенно, незаметно для них самих, их прогулки становились дольше, разговоры тише, а паузы в словах — значительнее.

Ли Шихуан не отступил. Он присылал письма, приезжал с визитами, присылал редкие свитки и умные подарки. Их соперничество не походило на вражду — скорее на затяжную игру, где каждый ход был продуман, а каждое слово взвешено. И Юэ Линь, оказавшись между двух огней — бретонской пылкостью и катайской утончённостью, — не спешила выбирать. Она училась у обоих, и, сама того не осознавая, становилась лишь сильнее.

Мяо Ин, наблюдавшая за этой тихой битвой с высоты драконьего опыта, лишь усмехалась уголками губ. Она не вмешивалась, но и не спускала глаз. Порой, глядя на то, как бретонец в очередной раз пытается понять, зачем нужны двенадцать чайных чашек, она говорила Юэ Линь:

— Пусть сражаются. В этой борьбе вы все растёте. А выбор… выбор подождёт.

И выбор действительно ждал.

Сэр Персивальд, бывший некогда искателем Грааля, теперь служил иному идеалу. Он не совершал громких подвигов, не искал чудовищ. Но каждый, кто видел его стоящим на страже у дверей советницы, понимал: этот человек не отступит. И пусть катайские придворные поначалу считали его странной диковиной, со временем даже самые скептичные признали: за его нелепой прямотой скрывается то, чему Запад мог бы научить Восток, — бесстрашная, почти детская преданность.

А Юэ Линь всё чаще ловила себя на мысли, что, оборачиваясь, ищет глазами не кого-то, а именно его — странного, громкого, безнадёжно нелепого и бесконечно верного рыцаря, всегда прикрывающего её.

И всё ближе был момент, когда она собиралась дать свой окончательный ответ. Не только разумом, но и сердцем.

А Мяо Ин смотрела на них и думала: как странно порой переплетаются судьбы. И пусть эта история не закончена, в ней уже есть главное — ни один из троих не сдался. А значит, у неё ещё будет продолжение.

Он покидал Нан-Гау не так, как уезжают гости, — с поклонами и обещаниями вернуться, а как человек, завершивший долгую партию, исход которой ещё не определён. Дорога на юг, к Центральным провинциям, была ему знакома, но мысли то и дело возвращались к северному двору, к его туманам, интригам и к той, что носила в волосах подаренную им шпильку.

Свой отчёт Юань Бо он составил сразу по возвращении. Сухо, точно, без лишних слов: состояние Бастиона, надёжность гарнизона, расстановка сил при дворе Мяо Ин, характеристика гостей, их связи и слабости. Отчёт был принят благосклонно. Нефритовый дракон умел читать между строк и видел, что его человек не только выполнил поручение, но и приобрёл нечто, что не вписывается в сухие донесения.

Второе, тайное задание — наладить пути для информации и товаров, в том числе и тех, что не терпят дневного света, — Ли Шихуан не завершил, но продвинул. Его люди остались в Нан-Гау, его контакты в Шан-Яне и Фу-Чоу начали осторожно прощупывать почву. Однако настоящая сеть плетётся годами, и он понимал: сейчас важнее сохранить доступ ко двору, чем торопиться.

С Юэ Линь всё было иначе. Он возвращался к ней в письмах, длинных, продуманных, полных недосказанности. Он приезжал в Нан-Гау под благовидными предлогами — то с поручением от вана, то с новыми трактатами, — и каждый раз находил её всё более уверенной, всё более прекрасной. И всё так же не спешил. Он видел, как бретонский рыцарь возводит вокруг неё кольцо верности, и не мешал. Ли Шихуан был слишком умён, чтобы ревновать открыто. Он знал: женщина, подобная Юэ Линь, не выберет того, кто проще и ярче, а выберет того, кто будет ближе её сердцу и сущности.

Их редкие встречи были полны тайного тепла. Она принимала его подарки, слушала его рассказы о магии и политике, иногда позволяла себе лёгкий смех над его излишней церемонностью. Он же ловил себя на том, что рядом с ней становится тем, кем всегда хотел быть, — не соглядатаем, не тенью Юань Бо, а человеком, который может позволить себе чувства.

Ночами, глядя на луну, он вспоминал её танец на балконе, её растерянный взгляд, когда он впервые признался, и понимал: даже если она не выберет его, он не отступит. Не потому, что так надо, а потому, что она — та единственная загадка, которую он не хочет разгадывать до конца.

Мяо Ин, узнав о его частых визитах, однажды обронила с лёгкой усмешкой:

— Ты слишком хорош, чтобы быть лишь соглядатаем брата, Ли Шихуан. Подумай, не хочешь ли ты остаться на севере. Здесь таким, как ты, найдётся дело.

Он лишь поклонился и ушёл, не ответив. Но слова драконицы запали глубоко. Может быть, когда-нибудь он и вправду сменит покровителя. А пока — писал письма, ждал, когда Юэ Линь ответит, и знал, что в этой тихой битве за её сердце нет проигравших.

И всё же в его груди жила тревога: незримый враг, о котором он узнал из слов скавена, так и не был найден. Ли Шихуан знал — история ещё не окончена. И пока в тенях пахнет лисьей шерстью, ни он, ни те, кто ему дорог, не могут быть в безопасности.

Поэтому, возвращаясь в столицу, он не переставал искать. Осторожно, через доверенных людей, через старые связи. Потому что если драконокровный вампир действительно существует, то остановить его должен кто-то столь же терпеливый и умеющий ждать.

А Ли Шихуан умел ждать лучше всех.

После окончания приёма и отъезда гостей расследование быстро зашло в тупик. Опросы слуг, магический поиск, даже попытки прорицать — всё указывало на то, что угроза миновала, но не была устранена. Стража сокровищницы была усилена, однако никто не пытался к ней даже приблизиться, а опись, проведённая казначеями, подтвердила: ничего не пропало. Возможно, это был ложный след. А возможно, недоброжелатель просто не стал рисковать, когда риск раскрытия подошёл так близко к его личности.

И всё же одна деталь не давала покоя.

Во время самого ареста, когда всё внимание было приковано к залу с гостями, слуга, поливавший живые цветы в коридоре возле кабинета Мяо Ин, позже признался, что почувствовал нечто странное — несвойственный звериный запах. Тогда он списал всё на паранойю, но спустя неделю его слова всплыли вновь.

Сама Мяо Ин имела серьёзный разговор с Ши Вэем. Повод был, она этого не заметила сразу по проводам гостей — но из её стола пропала одна вещь. Не драгоценность, не печать, не свиток. Старая книга, которую она и сама не открывала почти никогда, но о существовании которой знали очень немногие — и только те, кого Мяо Ин знала лично. Артефакт, который по капле крови хранил в себе и обновлял генеалогию драконов и драконокровных, полезный только кому-то связанному с этими линиями. С учётом того, что они узнали в расследовании, все нити сходились на нём, но сейчас было уже поздно искать остывший след. Сама Мяо Ин тогда лишь хмурилась — не самая ценная пропажа, но сам факт… У неё были подозрения, но имя она так и не назвала.

С тех пор безопасность дворца была переработана. Новые алхимические и волшебные наработки, специально обученные слуги, чуткие к малейшим изменениям, стража, умеющая замечать нехарактерное. Всё это должно было стать ловушкой для того, кто так любит носить чужие личины.

Вернётся ли «друг» во дворец ещё раз? Неизвестно. Но если вернётся, незамеченным он уже не останется.