Когда наступает её черёд, Сиррис выходит вперёд. Холод, исходящий от её бледной кожи и ледяного клинка, кажется, замораживает сам воздух в Обсидиановом зале. Она грациозно опускается на одно колено перед чёрным троном, а затем делает то, чего не ожидал никто — медленно снимает серебряную маску с жутковатой улыбкой. Под ней открывается лицо, чистое и прекрасное, но абсолютно, неестественно холодное, словно вырезанное из вечного льда северных пустошей.
«Владыка Малекит. Говорить лишнего — значит оскорблять ваше время. Я клянусь, что в ночь перед вашим вторжением над Прибрежным морем Ултуана падёт истинная Тишина. Ни одно вражеское заклинание не пересечёт пролив. Ни один сигнал тревоги не достигнет Ултуана… Их маги будут кричать в пустоту. Ритуал будет сложен, но я клянусь справиться, когда у меня будут необходимые ресурсы. И пусть награда будет соразмерна вашей воле».
Слова тяжёлым грузом падают на обсидиановый пол. Это не клятва верности, не обещание пролить кровь за своего господина. Это холодная, расчётливая сделка.
Малекит не меняет позы, но его разум, закалённый тысячелетиями предательств, мгновенно считывает подтекст. Чародейки и их верность… она принадлежит его матери, а не ему. Король-Чародей принимает эту сделку, ибо «Тишина» над морем — бесценный тактический актив. Но он не питает иллюзий: доверять этой женщине нельзя, её преданность куплена и направлена в Гронд.
Коуран Тёмная Рука сжимает древко алебарды так, что металл тихо скрипит. Для фанатичного воина, для которого долг и субординация — это религия, подобное поведение оскорбительно. Претенденты должны приносить клятву верности, а не торговать заклинаниями, как купцы на базаре Каронд-Кара. В его глазах Сиррис только что доказала свою ненадёжность как солдата.
Хеллеброн презрительно кривит губы. Последователи Гекарти… они всегда торгуют магией вместо того, чтобы честно проливать кровь во славу Кхейна. Паршивая порода интриганок, чьи клятвы растворяются в воздухе быстрее, чем её ледяные руны. Её мысли злобно метались, утопая в презрении к сомнительным последователям Гекарти, к себялюбивым последователям Атарти и опасным последователям Эрет-Хиал, которые стремятся заменить Кхейна Бледной Королевой, сделав из Малекита её чемпиона. Тенеклинок же, скрытый в тенях, напротив, находит предложение чародейки весьма практичным. Ослеплённые и оглохшие маги Ултуана — идеальная мишень для его убийц.
Вернув маску на лицо, Сиррис отступает на раут, избегая пустой светской болтовни, но не упуская возможности использовать «подходящие инструменты». Она направляется к Морати.
Сиррис склоняет голову в почтительном, но не раболепном поклоне ученицы перед основательницей школы. «Матриарх. Ваша магия пахнет не только Дхар, но и чем-то более изящным… Древним. Гронд научил меня различать слои», — тихо произносит она. Морати одаривает её хищной, довольной улыбкой. Матриарх оценила и уважение, и практичность чародейки, хотя и мысленно отметила, что отсутствие прямой клятвы Малекиту лишает Сиррис шанса стать его личным инструментом. Но для самого Культа Удовольствий и Тёмного Конвента эта «искательница пустоты» — прекрасное приобретение.
Затем Сиррис подходит к Иланье. Верховная чародейка уже готова была одарить её холодным высокомерием, но Сиррис начинает тонкую игру. Ведя банальный разговор о сплетнях и моде, она небрежно проводит пальцем по ободу хрустального кубка. На стекле мгновенно проступают инеистые, тающие магические руны, несущие в себе отпечаток той самой «пустоты», о которой шепчутся в кулуарах. Глаза Иланьи загораются жадным, исследовательским огнём. Предложенный ритуал и эта демонстрация силы полностью завладевают её вниманием. Ученица умна, и её секреты стоят того, чтобы их раскрыть… или вырвать.
Ракарт и Локхир лишь равнодушно провожают её взглядами: магия, которая не рвёт плоть и не приносит золото, им не интересна.
Завершив свои дела с чародейками, Сиррис бросает мимолётный, оценивающий взгляд на остальных претендентов. Ловкач с пурпурными клинками, полководец с ожогами, уродливый предатель и укротитель без шрамов. Четверо мужчин, каждый со своей историей. Но для Объятой Бездной в них нет ничего привлекательного. Лишь соперники, чьи амбиции рано или поздно столкнутся с её льдом.
⏳ ПЕРЕДАЧА ХОДА
Лёд Сиррис растаял в кубках чародеек, а её сделка с Королём-Чародеем уже внесена в невидимые гроссбухи Наггаронда. Круг претендентов почти замкнут.
Ход переходит к последнему участнику: Моргану «Разводчику Гидр».
Ondiris,
Верить в одного из Богов Хаоса, и при этом не иметь тяги к излишествам и извращениям, мало кто мог себе позволить. Само по себе признание в поклонении тому кто даже не обращал на тебя внимания было сродни молитвам насекомых перед человеком. Насекомых, которые очень сильно не хотя испытать на себе любое воздействие со стороны своего божества. И все же в этом был и явный плюс, ритуальные церемонии и подвальные сборища, научили Моргана тому что желает видеть перед собой правитель. Две трети раболепия, пятая часть уважения, немного заискивания и совсем немного, буквально щепотку дерзости. Той самой дерзости, которая едва блестит в глазах, но дает понять смотрящему, что пред ним совсем не сломленное существо. Это то чего не хватало местной прислуге в своей серости и унынии сливавшейся со стенами.
Вытянувшись перед троном, а иначе как падением ниц его поклон и нельзя было назвать, эльф буквально растянулся на ковре во всю длину почти касаясь основания трона Малекита своей головой. Еще бы пара сантиметров и его тело бы просто лежало на полу, но была важна та самая черта приличия за которую Морган не переступил. Его руки сдернули с себя плащ, обнажая спину перед королем-чародеем.
— Владыка Малекит, я сотни лет берег свое тело ради этого, в искренней надежде получить первую рану именно от Вас и добыть еще сотню в бою с Вашими недругами. Клянусь своим телом, родовым именем и сердцем десятиголовой гидры, что к Вашему вторжению подготовлю по истине боевое оружие. Морского Кракена, легендарное существо, над которым даже Матланн, не будет властен. Не найдется зверя страшнее него и покорней чем он Вам Король-Чародей Малекит.
Выждав до конца церемонии клятвы, эльф с грациозностью удалился, не забывая кланяться чуть ли не на каждом шагу. И если первые десять поклонов были обращены лично к Малекиту, то чем Морган становился дальше от него, тем более разные эльфы их получали. Несколько глубоких преклонений перед Хелеброн, ровно один церемониальный для Коурана, едва заметный кивок конкуренту Ракарту и наконец, весьма чувственный поклон для Морати, по завершении которого эльф даже позволил себе едва заметно подмигнуть ей. Это было его знаменитое еле уловимое подмигивание, которое в случае неудачи легко можно было списать на рябь воздуха. Какие же двери открывал этот жест в случае успеха и вовсе лучше не вспоминать.
На раут эльф прибыл чуть позже всех остальных что не помешало ему тут же присоединиться к веселью. О нет, разговорные интриги и временные союзы мало интересовали Моргана, все своё внимание устремившего на другую цель. В конце концов какой был смысл сейчас улыбаться тому, кому ты завтра с удовольствием воткнешь кинжал в бок. Или толкнешь в спину, или наступишь сверху, в любом случае способов обойти конкурентов было неисчислимое множество. Сегодняшний вечер был не для дипломатии, он был целиком и полностью посвящен отдыху и развлечению. Щелкнув кнутом одного из прислуживающих рабов, эльф тут же вылил на другого целую бутылку дорогого вина, предавая светскому вечеру оттенок безумия. Многие из дворян могли фыркнуть от такой безвкусицы, но какая в этом была разница если ЕМУ эта безвкусица нравилась. В конце концов ничего не пробуждает волю к жизни так, как наблюдение за тем чью жизнь ты можешь оборвать в любую секунду. Для полноты картины не хватало только дуэли насмерть прямо посреди зала. Оглядываясь в поисках соперника на это занятие, Морган неожиданно для себя обнаружил стоящую рядом прелестную эльфиечку, в объятиях которой его и найдут на следующее утро. Никто не сможет точно сказать, когда они именно пропали со встречи, но все будут клясться что не больше, чем пять минут назад.
Последним к трону выходит Морган. Его подход — это не марш воина и не грация танцора, а тщательно отрепетированное падение ниц. Эльф буквально растягивается на холодном ковре во всю длину, его обнажённая спина выставляется напоказ, а голова почти касается основания чёрного трона. Он играет на грани, смешивая раболепие с щепоткой дерзости, полагая, что эта театральность выделит его из серой массы просителей.
«Владыка Малекит, я сотни лет берёг своё тело ради этого, в искренней надежде получить первую рану именно от Вас… Клянусь своим телом, родовым именем и сердцем десятиголовой гидры, что к Вашему вторжению подготовлю поистине боевое оружие. Морского кракена, легендарное существо, над которым даже Матланн не будет властен!»
Малекит смотрит на простёртую фигуру с абсолютным, леденящим безразличием. Король-Чародей не меняет своего мнения об этом укротителе: тот, кто унижается столь откровенно, недостоин вести армии. Но раз выскочка сам напрашивается на шрам от руки Владыки Наггарота — он его получит. Малекит медленно сжимает рукоять «Разрушителя». Тихое, шипящее заклинание на чёрном наречии срывается с его скрытых губ, наполняя сталь призрачным, тошнотворным огнём Дхар.
Удар обрушивается на спину Моргана. Это не просто рассечение плоти — это жгучая, разъедающая магия, которая выжигает клеймо на самой душе эльфа. Крик чистой, незамутнённой агонии Моргана эхом разносится по Обсидиановому залу, заставляя пламя в жаровнях испуганно дрогнуть. На его безупречной спине остаётся уродливый, дымящийся ожог. Несколько рабов-друхиев тут же подбегают, помогая опустошённому, дрожащему Моргану подняться, пока он из последних сил, стиснув зубы, пытается продолжить свои нелепые поклоны.
Отступая, Морган раздаёт поклоны направо и налево. Глубокие преклонения перед Хеллеброн, церемониальный кивок Коурану, пренебрежительный жест в сторону Ракарта. И, наконец, чувственный, почти непристойный поклон Морати, завершающийся едва уловимым подмигиванием. Матриарх лишь лениво щурится: звук его агонии приятно усладил её слух, и для утех в культе Удовольствий этот сломленный красавец вполне сгодится. Хеллеброн хищно улыбается — кровь и боль всегда радуют Кровавую Королеву. Локхир тихо смеётся под шлемом: он с радостью доставит этого глупца к водам Ултуана, чтобы лично наблюдать, как кракен переломит его пополам. Лишь Ракарт смотрит на Моргана с нескрываемым презрением: просить шрам от короля, а не от когтей зверя — позор для ремесла укротителя.
На раут Морган является с опозданием, но тут же врывается в веселье с грацией безумца. Щелчок кнута по спине пробегающего раба, вылитая бутылка дорогого вина на голову другого слуги — он наслаждается властью над теми, чью жизнь может оборвать в любую секунду. Интриги и союзы его не интересуют. Найдя среди гостей прелестную эльфийку, чьи глаза обещают восхитительные пытки и наслаждения, Морган растворяется с ней в тенях коридоров Наггаронда, оставляя за собой шлейф из разлитого вина, крови рабов и сладостного безумия.
ШАГ 4: РАЗВЯЗКА ИСПЫТАНИЯ ВЕРНОСТИ
Жаровни в Обсидиановом зале догорают, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Рабы, пережившие этот вечер, уносят тела тех, кому не повезло попробовать не то вино или не тот кусок мяса. Пир окончен. Клятвы даны, сделки предложены, первые маски сорваны, а первые шрамы — нанесены.
Чёрный Совет подводит итоги. Синтариэль попытался сыграть на эстетике и гордыне, впечатлив Хеллеброн и получив снисходительный кивок Морати, но его отсутствие поклона и пустое бахвальство на пиру вызвали холодное раздражение у Коурана и скуку у Малекита. Энрилсей проявил себя как грубый, но верный солдат, заслужив одобрение Малекита и Коурана, однако его неуклюжие попытки торговаться с Локхиром и Иланьей вызвали лишь насмешки и отвращение Морати. Лаэнир доказал свою стойкость, пролив кровь и предложив грубую мощь, что пришлось по вкусу Малекиту, Хеллеброн и Локхиру, но его самонадеянность в обращении со слугами Ракарта настроила Повелителя Зверей против него. Сиррис выбрала путь холодной сделки, чем оскорбила воинскую честь Коурана и фанатизм Хеллеброн, но её магические таланты и верность Гронду снискали ей горячую поддержку Морати и Иланьи. Морган же превратил священную церемонию в фарс, получив клеймо на душу от самого Короля-Чародея, чем окончательно разочаровал Ракарта, но развлёк своей агонией Морати и Хеллеброн.
📊 СИСТЕМНЫЙ БЛОК ПАМЯТИ: ОТНОШЕНИЯ СОВЕТА
Член Совета
Синтариэль
Энрилсей
Лаэнир
Морган
Сиррис
Малекит
1
3
0
-1
1
Морати
4
-1
2
4
5
Коуран
0
2
0
0
-2
Ракарт
2
2
2
1
1
Локхир
1
1
3
2
0
Хеллеброн
1
2
2
1
-1
Тенеклинок
0
1
1
1
2
Иланья
1
0
2
2
5
🩸 СОСТОЯНИЕ ПРЕТЕНДЕНТОВ
Претендент
Раны и Повреждения
Ментальное состояние
Проклятия
Синтариэль
Нет
Нет
Нет
Энрилсей
Нет
Нет
Нет
Лаэнир
Нет
Нет
Нет
Морган
Глубокий ожог Дхар на спине (физический и душевный)
Нет
Нет
Сиррис
Нет
Нет
Нет
Все пять претендентов пережили Испытание Верности. Чёрный Совет удаляется в свои чертоги, чтобы плести интриги на основе услышанных клятв. Вскоре же прольётся больше крови.
ИНТЕРЛЮДИЯ: СЛАДОСТНЫЕ ТЕНИ
ТЕНИ НАД СИНТАРИЭЛЕМ
Пока Синтариэль наслаждается ролью наблюдателя в тени колонны, воздух вокруг него сгущается от дурманящего аромата лотоса и крови. Морати уже начинает сплетать первые сети интриг. К концу раута матриарх плавно скользит по залу, её движения лишены усилий, словно сама реальность расступается перед её совершенством. Взяв на ходу два бокала с густым, тёмным вином, она подходит прямо к претенденту.
«Мой верный последователь, ты неплохо начал. Но если ты хочешь большего — а я очень на это надеюсь, — то потребуется нечто большее. Ты не единственный представитель культа Удовольствий здесь».
Морати подсаживается ближе. Синтариэль чувствует её горячее, пахнущее амброй дыхание на своём лице, скрытом золотой маской. Её рука с длинными чёрными когтями начинает нежно, но властно касаться его ноги сквозь тяжёлую ткань плаща.
«Однако я могу наградить только достойного, только лучшего. Найди способ опозорить Моргана в глазах других членов Совета, и моими стараниями ты будешь соизмеримо вознесён в их глазах».
Матриарх наклоняется ещё ближе, её идеальные губы почти касаются уха Синтариэля, когда она шепчет:
«И чем изысканнее ты это сделаешь, тем выше будет моя личная награда».
Её рука скользит по внутренней части бедра Синтариэля. Тёмная магия Дхар, смешанная с эссенцией Слаанеш, краткой, ослепительной вспышкой противоестественного удовольствия проносится по нервным окончаниям претендента, заставляя его тихо, почти незаметно вздохнуть сквозь прорези маски. Затем Морати встаёт и возвращается на своё место как ни в чём не бывало, оставив Синтариэля размышлять над её ядовитым предложением, пульсирующим в его жилах.
ТЕНИ НАД СИРРИС
В другом конце зала Сиррис ведёт свою тонкую игру, демонстрируя ледяные руны на хрустале. Но Иланья во время раута внезапно становится более серьёзной. Её пурпурные глаза, доселе скользившие по залу, впиваются в Объятую Бездной с хищным фокусом исследователя, прерывая малозначительную беседу.
«Ты достойная дочь Тёмного Конвента, однако в моей власти дать тебе больше. Новые знания в магии, редкие артефакты или просто несколько нужных слов на ухо влиятельным членам Совета вместе с моей благодарностью за услугу. Тот искалеченный эльф получил много даров… магических даров, весьма необычных и ценных. Узнай, откуда они, узнай, кто автор этого небольшого шедевра, и поведай мне».
Лишь сейчас Сиррис замечает, что пурпурный кристалл на вершине посоха Иланьи сиял ровным, пульсирующим светом. Магия Тёмного Ветра заставляла тени вокруг них слегка дрожать, создавая акустический вакуум и заглушая этот разговор для любых посторонних ушей, даже для слуха Тенеклинка. Как только последние слова были произнесены, кристалл погас. Иланья, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла на своё место, оставив Сиррис с новым, опасным заданием.
ТЕНИ НАД МОРГАНОМ
После раута незнакомая, обворожительная эльфийка начала водить Моргана по запутанным, тёмным коридорам цитадели, обещая отвести в свои покои для продолжения их игр. Укротитель, всё ещё ощущающий фантомную боль от клейма Малекита, следовал за ней, предвкушая новые извращения. Однако через несколько поворотов она внезапно словно растворилась в тенях, а на её месте столь же внезапно, из самой тьмы, появилась Морати.
«Не заставляй меня ждать».
Матриарх двинулась дальше по коридорам к своим величественным покоям, не оглядываясь, зная, что жертва последует за ней. Когда Морган устремился вслед за плавно скользящей Морати, он в итоге вышел к её массивным дверям и вошёл внутрь.
Морати сразу же поцеловала Моргана — поцелуй, полный крови и тёмной магии, а затем пригласила в огромную, застланную шёлками и мехами постель. Там она связала его прочными, пропитанными магией лентами, устроив небольшое развлечение для них обоих. Воспоминания о его крике агонии в Обсидиановом зале будоражили Морати, и она сладостно, методично истязала идеальное тело Моргана, упиваясь стонами, в которых боль и экстаз сливались воедино. Во время этого действа, проводя зазубренным кинжалом по его груди, она сделала ему предложение:
«Мой сладостный последователь, если ты жаждешь большего — а я очень на это надеюсь, — то потребуется провести игру иного толка. Ты не единственный представитель культа Удовольствий здесь».
Истязания стали серьёзнее. Мягкие, дразнящие касания кинжала сменились хлёсткими, оставляющими глубокие рубцы ударами плети из жил дракона. Морган извивался, а Морати продолжала, её голос звучал как сладкая песня над эшафотом:
«Однако я могу наградить только достойного, только лучшего. Найди способ опозорить Синтариэля в глазах других членов Совета, и моими стараниями ты будешь соизмеримо вознесён в их глазах».
Морати наклоняется над связанным Морганом, её губы почти касаются его уха, когда она шепчет:
«И чем изысканнее ты это сделаешь, тем выше будет моя личная награда».
Наигравшись вдоволь и утолив свою жажду контроля, она нежно провела ладонью, сияющей фиолетовым светом Дхар, по его изрезанному телу. Свежие раны от плети и кинжала начали затягиваться, исчезая с кожи Моргана без единого шрама. Все, кроме одной — той, уродливой, дымящейся отметины на спине, что оставил её сын, Король-Чародей. Этот шрам Морати трогать не стала; он был напоминанием о месте Моргана в иерархии Наггарота. Затем она срезала кинжалом шёлковые ленты, которыми Морган был привязан к кровати, и тот, шатаясь, покинул её покои, унося с собой задачу и жгучую память о её милости.
Претендентов уводят в другую часть города. Тяжёлые железные решётки с грохотом опускаются, отрезая путь к отступлению. Стены арены зверинца Наггаронда уходят высоко в небо, покрытые засохшими чёрными потёками крови и глубокими царапинами от когтей чудовищ. Воздух здесь густой, тяжёлый от запаха мускуса, гниющей плоти и первобытного страха. На высоких трибунах, укрытых от холодного ветра шкурами и балдахинами, восседают аристократы Наггарота. Они не приветствуют претендентов аплодисментами — их приветствие это хищный гул, предвкушение того, как амбициозные выскочки будут разорваны на куски.
В центральной ложе, возвышающейся над ареной, заседают члены Чёрного Совета. Ракарт, хозяин этого места, лениво поглаживает хлыст, его глаза горят собственническим огнём. Сегодня слова и интриги не имеют значения. Сегодня говорит лишь грубая сила, хитрость и воля к жизни.
«Клятвы, данные в тени, легко нарушить, — голос Малекита, усиленный магией, перекрывает рёв толпы и рычание зверей в подземных клетках. — Но здесь, на кровавом песке, ложь невозможна. Вы столкнётесь с кошмарами Наггарота. Убейте их. Сломите их. Или умрите, доказав, что вы были недостойны даже дышать одним воздухом с моим Советом. Выживите — и вы докажете своё право на власть».
«Эти твари — прекрасны, хоть и юны, — холодно произносит Ракарт, его голос скользит по арене. — Они не знают жалости и не ведают страха. Не думайте, что я буду скорбеть, если они разорвут вас на части. Покажите мне свою силу, или станьте их кормом».
«Пусть песок напьётся досыта! — вторит ему Хеллеброн, вскакивая с места. — Кхейн требует жертв! Пролейте кровь чудовищ или отдайте им свою!»
Тяжёлые цепи натягиваются, и массивные врата первой клетки со скрежетом ползут вверх. На арену первым вызывается Лаэнир Предатель. Его противник — юный чёрный дракон. Даже молодой, этот ящер размером с карету, его чешуя чернее беззвёздной ночи, а из пасти сочится едкий, теневой дым, разъедающий камень. Зверь фиксирует свой рептильный взгляд на уродливом эльфе, издавая низкий, вибрирующий рык, от которого дрожит песок под ногами.
⚔️ ХОД ПЕРВЫЙ: ЛАЭНИР ПРЕДАТЕЛЬ
Врата за спиной Лаэнира захлопываются. Он остаётся один на один с порождением тьмы. Юный чёрный дракон расправляет кожистые крылья и делает первый шаг к претенденту, его когти впиваются в песок.
Опишите свои действия, тактику и использование снаряжения или магических протезов. Как вы встретите этот натиск?
[Ожидание ответа от игрока Беспощадное Воинство (Лаэнир).]
Лаэнир вышел на арену со своей алебардой. Он привык сражаться с крупными тварями, так что размер дракона ему как раз.
Кроме того, Лаэнир пропитан запахом Среброкрыла, своего лунного дракона, а Среброкрыл — не юная особь, а взрослый самец дракона.
Эльф и юный чёрный дракон начинают медленно двигаться по кругу, не сводя глаз друг с друга. Запах, исходящий от Лаэнира, сбивает монстра с толку. Дракон расправляет крылья, чтобы казаться больше; эльф выставляет вперёд сверкающее лезвие алебарды, похожее на жало.
Дракон несколько раз пытается броситься вперёд, но все попытки какие-то неуклюжие: слишком велик страх ящера напороться грудью на сверкающее лезвие эльфийской алебарды. Лаэнир пока не предпринимает попыток ударить, только защищается. Видно, что он не хочет навредить ящеру, потому что будущий дракон любой породы — это слишком ценный актив, чтобы превращать его в расходный материал для гладиаторских развлечений.
Наконец ящер вздыхает полной грудью и плюёт кислотой в эльфа. Это, разумеется, не полноценное дыхание дракона, сметающее целые отряды, а просто ядовитый плевок.
Лаэнир становится вперёд левым боком, выставляет вперёд изуродованную и покрытую вязью магических татуировок часть тела, а голову прикрывает металлической кистью руки.
Дракон тут же бросается вперёд, думая, что эльф уже выведен из строя, но Лаэнир стремительно разворачивает корпус и бьёт лезвием алебарды ящера прямо в голову.
Ящер роняет голову на песок арены и ревёт от боли. Но крови нет. Лаэнир ударил лезвием плашмя. Как уже было сказано: дракон — ценнейшее оружие, символ мощи эльфийской расы, а не скот для забоя.
Эльф разрывает испорченную и разъедаемую кислотой одежду и оголяет торс. Вся его мощь и всё его уродство становятся видны. Он снова со скрежетом сжимает свою стальную ладонь, что вызывает мерцающее переливание рун на его теле. Кислота с шипением испаряется с кожи, а ожоги от неё затягиваются.
Лаэнир делает это таким образом, чтобы дракон видел происходящее.
— Ты не причинишь мне вреда, — наконец говорит эльф, обращаясь к молодому монстру. Голос из искорёженного тела идёт хриплый, чем-то похожий на утробный рык. — Тебе это просто не под силу, мал ещё. Но и отступать после первого пропущенного удара ты не станешь, иначе какой же ты дракон. Продолжим.
Дракон бросается вперёд с открытой пастью, пытаясь укусить эльфа, но Лаэнир парирует попытку при помощи алебарды, а затем бьёт ящера стальным кулаком в голову. Дракон отступает, фыркая от боли и ярости.
Наконец, он взлетает и атакует с воздуха. Лаэнир вынужден прыгать и кувыркаться по арене, уклоняясь от ядовитых плевков и ударов хвоста.
В ярости уставший дракон с воздуха пикирует на эльфа, сбивает его с ног и пытается разорвать зубами. Лаэнир выставляет вперёд локоть изувеченной левой руки и позволяет ящеру укусить её.
Что-то меняется, когда кровь эльфа попадает монстру в пасть. Дракон замедляется, почти замирает, прекращает попытки атаковать или терзать плоть. Его взгляд встречается со взглядом эльфа.
— Почувствовал? — спрашивает Лаэнир. Он довольно скалится, обнажая свои уродливые стальные зубы. — Пробуй, не стесняйся.
Дракон языком пробует кровь асура, которая сочится сквозь зубы. Лаэнир активирует свои руны сжатием кулака. Волна тёмно-фиолетовой энергии пробегает по татуировкам эльфа, а затем… переносится на тело дракона и пробегает по нему.
Монстр немедленно отпрянул и забился на песке. Но не в агонии, а в чём-то сродни экстазу. Он расправляет крылья, роет песок, набирает воздух в грудь, ревёт. Дракон кажется как будто чуточку крупнее. Или это обман зрения? Непонятно.
Лаэнир медленно поднимается и отряхивается от песка. Раны от зубов юного ящера затягиваются на его руке, как и все прочие раны до этого.
Он подходит к дракону и кладёт стальную ладонь ему на голову. Дракон успокаивается и принимает позу, демонстрирующую не покорность, а скорее готовность к совместной работе. Лаэнир поглаживает ящера по голове, осматривает его рога, зубы, крылья, туловище, хвост.
— У тебя может быть большое будущее, — говорит эльф дракону.
Тяжёлые врата со скрежетом ползут вверх, и на пропитанный кровью песок выходит Лаэнир Предатель, сжимая алебарду. Из соседнего загона, разрывая цепи, выскальзывает юный чёрный дракон. Лаэнир рассчитывал, что запах его собственного лунного дракона, Среброкрыла, собьёт ящера с толку. Но высокомерные драконы Каледора и их чёрные собратья связаны узами древней ненависти. Чужой, доминирующий запах самца не пугает молодого хищника — он приводит его в состояние территориальной, слепой ярости.
Дракон бросается вперёд. Лаэнир выставляет алебарду, и остриё находит щель между чешуйками на груди чудовища, но инерция удара позволяет ящеру пустить в ход когти. Три глубокие борозды располосовали правую руку эльфа. Дракон отскакивает и, раздувая шею, извергает струю едкой, дымящейся кислоты. Лаэнир подставляет изуродованную левую руку и торс. Металл протеза шипит, а магические руны на его коже судорожно вспыхивают, нейтрализуя яд, но оставляя фантомную боль в нервных окончаниях.
Когда дракон идёт в новую атаку, Лаэнир пытается оглушить его, ударив древком и плоскостью лезвия по голове. Но алебарда — не боевой молот. Удар лишь встряхивает массивный череп ящера. В ответ чудовище с рёвом бьёт лапой, и три новых, глубоких раны появляются на груди претендента, окрашивая песок в алый цвет. Лаэнир стискивает стальные зубы, активируя руны: плоть с шипением начинает затягиваться, но свет татуировок заметно тускнеет, а боль остаётся.
Бой превращается в кровавый танец. Дракон взмывает в небо, осыпая арену кислотными плевками и ударами хвоста. Один из плевков задевает левое бедро Лаэнира, оставляя болезненный ожог. Наконец, ящер пикирует, сбивая эльфа с ног и вцепляясь мёртвой хваткой в его левую руку, раздирая живую плоть под металлом. Кровь асура наполняет пасть дракона. В этот миг Лаэнир сжимает кулак, и волна тёмно-фиолетовой, тошнотворной энергии устремляется прямо в глотку чудовища.
Лаэнир поднимается, готовый положить руку на голову поверженного зверя и провозгласить свою власть. Но магия и боль оказались слишком велики. Юный чёрный дракон, захлёбываясь собственной яростью и животным ужасом, шипит, отползает в самый дальний, тёмный угол арены и прижимается к решётке. Он не покорён. Он сломлен страхом и ненавистью. А на теле Лаэнира мерцающие руны испускают последнюю искру и гаснут навсегда, превращаясь в безжизненные, тусклые шрамы. Его магическая сила опустела.
Малекит наблюдает за происходящим сквозь узкие прорези железной маски. Сила воли, позволяющая выстоять против дракона и заставить его отступить в ужасе, достойна уважения. Но Король-Чародей не может игнорировать то, что увидел. Магия в руках эльфа-мужчины. Древнее, проклятое пророчество гласит, что именно эльф-маг однажды принесёт ему погибель. Откуда у этого калеки такие руны? Кто их создатель? Любопытство Малекита теперь смешано с параноидальной настороженностью.
Коуран Тёмная Рука холодно кивает. Тактика претендента была проста, но эффективна. Он выжил, нейтрализовал угрозу и не позволил оторвать себе конечности. Для капитана Чёрной Стражи этого достаточно, чтобы признать бой успешным.
Ракарт довольно щурится, наблюдая, как могучий ящер дрожит в углу. Повелитель Зверей видит не просто выживание, а абсолютное доминирование воли. Заставить дракона испытывать первобытный ужас — это признак истинного укротителя. Этот уродливый эльф доказал, что его дух крепче чешуи.
Хеллеброн жадно вдыхает запах пролитой крови, её лицо искажается в экстатической улыбке. Боль была доставлена, кровь пролита — Кхейн удовлетворён, пусть оба и выжили. Морати же лениво откидывается на спинку кресла, её лицо выражает лишь зияющую скуку. Грубая сила, отсутствие изящных хитростей и предсказуемый финал — Матриарх это не впечатлило. Локхир зевает, крутя в руках трофейную монету: зрелище было неплохим, но не стоящим его золота.
В глубоких тенях трибун Иланья и Тенеклинок обмениваются молчаливыми взглядами. Их не интересует сам Лаэнир. Их взгляд прикован к его потускневшим рунам. Убийца и чародейка жаждут узнать, чей разум способен создавать подобные оковы для плоти и магии.
⏳ ПЕРЕДАЧА ХОДА
Лаэнир, шатаясь, покидает арену под гул толпы. Его раны затянуты, но боль и истощённые магией мышцы напоминают о цене выживания. Рабы спешат очистить песок от крови и кислоты, готовя арену для следующей жертвы.
На песок выходит Синтариэль «Пурпурные Клинки». Врата напротив открываются, и на арену вываливается молодая харибда — гротескное создание с огромной пастью и несколькими щупальцами по бокам, усеянных шипами и клыками.
Ondiris,
Тяжёлые врата со скрежетом поднимаются, и Синтариэль ступает на кровавый песок арены. Но он не идёт — он плывёт. Каждое его движение — это плавный, гипнотический перекат мышц под обсидиановой сталью, каждый шаг — нота в безмолвной, смертоносной мелодии. Его багрово-пурпурный плащ, пропитанный ароматом редких масел и старой крови, оставляет за собой дурманящий шлейф, который достигает даже нижних ярусов трибун. Позолоченная маска-череп не выражает эмоций, но в том, как он слегка наклоняет голову, разглядывая мечущуюся в клетке харибду, читается не страх, а холодное, оценивающее любопытство художника перед чистым холстом.
С другой стороны арены, с грохотом ломая деревянные засовы, на свободу вырывается харибда. Молодая, но уже смертоносная, она представляет собой клубок извивающихся щупалец, усеянных присосками с мелкими зубами, и массивной пасти, способной перекусить эльфа пополам. Её единственный, налитый кровью глаз вращается в глазнице, пытаясь сфокусироваться на неподвижной фигуре. Зверь издаёт пронзительный, клокочущий визг и, вздымая фонтаны песка, бросается в атаку.
Синтариэль не двигается с места. Он ждёт. Когда до столкновения остаются считанные метры, и зловонное дыхание твари уже касается его плаща, он одним плавным, почти ленивым движением выхватывает из ножен парные клинки. Пурпурное пламя с тихим шипением разгорается на лезвиях, отбрасывая зловещие блики на золотую маску. Начинается танец.
Первое щупальце, толстое как корабельный канат, рассекает воздух, целясь в голову. Синтариэль не уклоняется — он слегка, почти незаметно поворачивает корпус, и щупальце проносится в миллиметре от его шлема. В этот же миг его правый клинок взлетает в коротком, экономном движении, и кончик лезвия вспарывает кожистую плоть. Порез неглубокий, но по телу харибды прокатывается первая судорога — смесь боли и того непередаваемого, парализующего экстаза, что несёт в себе пурпурное пламя.
Атака следует за атакой. Харибда, впадая в ярость, обрушивает на эльфа град ударов. Два, три, четыре щупальца хлещут одновременно, пасть клацает в опасной близости. Но Синтариэль не сражается — он танцует. Его движения минимальны и идеально выверены. Он перетекает из одной стойки в другую, проскальзывая под бьющими конечностями, словно его тело лишено костей. Каждый его ответный взмах — это не грубый рубящий удар, а изысканный, хирургический надрез. Он не отсекает щупальца, не калечит тварь. Он метит её. Десятки тонких, горящих пурпуром линий покрывают шкуру харибды, создавая на ней жуткую, светящуюся вязь.
С трибун доносится хищный гул. Аристократы, повидавшие сотни кровавых схваток, узнают в этом не просто бой, а искусство. Хеллеброн подаётся вперёд, её ноздри раздуваются, втягивая запах палёной плоти и экзотических масел, доносящийся с арены. Малекит наблюдает молча, но его взгляд прикован к тому, как претендент контролирует каждую секунду схватки. Ракарт хищно улыбается, видя, что его питомцу не наносят непоправимого вреда.
Танец длится минуту, другую. Харибда уже не атакует с прежней яростью. Её движения становятся дёргаными, хаотичными. Экстатический яд пурпурного пламени, накопившись в её крови, начинает действовать. Рёв сменяется хриплым, растерянным воем. Зверь, впервые в своей жизни, испытывает нечто, чего не может понять — наслаждение, смешанное с болью, которое ломает его волю, превращая ярость в замешательство. Она кружится на месте, хлещет хвостом по песку, и в этот момент наступает время для финального акта.
Синтариэль останавливается. Он опускает клинки, подставляя себя под возможную атаку. Это осознанный, смертельно опасный жест. Харибда, увидев неподвижную цель, издаёт утробный клёкот и, собрав последние силы, выбрасывает вперёд свою массивную пасть. В этот миг эльф делает шаг навстречу.
Он не уклоняется. Левая рука в обсидиановой перчатке взлетает вверх, упираясь в верхнюю челюсть зверя, не давая пасти захлопнуться. Мышцы трещат от нечеловеческого напряжения. Одновременно с этим правый клинок, объятый ослепительным пурпурным пламенем, вонзается не в глаз и не в мозг, а в мягкое нёбо, в самое средоточие нервных узлов. Синтариэль направляет в этот удар всю свою волю.
Пурпурное пламя на лезвии вспыхивает с утроенной силой, перекидываясь на плоть харибды. По арене проносится низкий, вибрирующий гул. Это не магия смерти — это чистая, незамутнённая эссенция парного оружия, пропущенная через клинки и многолетние тренировки в тайных залах Культа Удовольствий. Чудовищный коктейль из агонии и экстаза, в тысячи раз сильнее того, что был на лезвиях, единой волной захлёстывает нервную систему твари.
Эффект мгновенен и ошеломляющ. Харибда застывает. Её единственный глаз расширяется, тело сотрясает крупная дрожь. Пасть разжимается, и Синтариэль, не теряя грации, высвобождает руку и отступает на шаг. Зверь грузно валится на песок, но не в агонии смерти, а в пароксизме противоестественного наслаждения, смешанного с болью. Она катается по песку, конвульсивно подёргивая щупальцами, издавая не вой, а жалобное, почти блаженное поскуливание. Её воля полностью, абсолютно сломлена.
Синтариэль подходит к бьющейся в экстазе твари. Его доспех забрызган слизью и кровью, но дыхание ровно. Он протягивает руку в обсидиановой перчатке и спокойно, властно кладёт её на массивную голову харибды, между костяных наростов. Зверь мгновенно затихает, припадая к земле. Чудовищный, разумный глаз смотрит на эльфа не с яростью, а с тупым, благоговейным обожанием.
В наступившей мёртвой тишине, нарушаемой лишь тихим скулением укрощённой харибды, раздаётся голос Синтариэля. Приглушённый маской, но усиленный акустикой арены, он звучит вкрадчиво и отчётливо. Он не кричит — он вещает. Его первая фраза обращена к центральной ложе.
«Владыка Ракарт. Примите этого зверя обратно в ваш зверинец. Он не искалечен, его плоть не испорчена грубой сталью. Я возвращаю его вам… готовым к дрессировке».
Это прямое и изысканно вежливое подношение, демонстрирующее уважение к авторитету и сфере интересов Повелителя Зверей.
Затем он медленно поворачивает голову в маске-черепе и его взгляд из пустых прорезей останавливается на фигуре Моргана, сидящего где-то среди претендентов.
«Истинное укрощение, — произносит Синтариэль, и его голос сочится ледяным, снисходительным ядом, — это не удары кнута и не крики, полные собственного бессилия. Это — понимание. Понимание того, как заставить даже самую дикую тварь испытать не страх, а экстаз. Жаль, что некоторые „укротители“, кичащиеся своим отсутствием шрамов, познают лишь искусство громких обещаний и получения клейма от своего Короля. Хвалёный кракен? Сначала научись подчинять себе хотя бы дрессированную ящерицу».
Не дожидаясь реакции, Синтариэль разворачивается и, сопровождаемый всё ещё лежащей ниц харибдой, направляется к выходу с арены. Его плащ, развеваясь на ветру, оставляет на песке шлейф из пурпурной пыли.
Синтариэль ступает на кровавый песок, и его танец начинается. Пурпурное пламя клинков чертит в воздухе светящиеся линии, оставляя на шкуре молодой харибды сеть хирургических, экстазных порезов. Зверь захлёбывается в коктейле из боли и магического яда, его движения становятся дёргаными. Несколько раз зубастые щупальца всё же находят брешь в защите, оставляя рваные порезы на левой лодыжке и предплечье эльфа, но Синтариэль не обращает на это внимания, упиваясь собственной грацией.
Наступает момент финального акта. Синтариэль бросается вперёд, упирая левую руку в верхнюю челюсть чудовища, и вонзает правый клинок прямо в нёбо. Под нечеловеческим напряжением и весом бьющейся туши кости его левого локтя с тошнотворным треском надламываются, но эльф, ослеплённый азартом битвы, доводит удар до конца. Харибда рушится на песок, сотрясаясь в конвульсиях.
И здесь самонадеянность претендента сталкивается с жестокой реальностью Наггарота. Харибда — не смертный раб, чей разум можно сломать и подчинить экстазом. Это клубок первобытных инстинктов. Когда Синтариэль, ожидая благоговейного обожания, опускает левую ладонь на массивный череп зверя, агонистический спазм, разрывающий нервные узлы чудовища, заставляет его щупальца конвульсивно сжаться. Два толстых, усеянных мелкими зубами отростка намертво обвили левое предплечье эльфа.
Раздаётся влажный хруст рвущейся плоти и ломающихся костей. В фонтане алой крови и едкой слизи харибда одним рывком отрывает руку Синтариэля чуть ниже локтя, выплёвывая ошмётки обсидиановой брони и мяса на песок.
Синтариэль отшатывается, его безупречная грация ломается. Шок и адреналин на мгновение глушат боль, но фонтанирующий обрубок руки напоминает о цене его ошибки. Превозмогая агонию, он выпрямляется и произносит свою речь. Из-за потери крови и шока его голос звучит не высокомерно, а пугающе мрачно и хрипло, что, парадоксальным образом, вызывает у трибун ещё больший интерес. Он обращается к Ракарту, предлагая изуродованного зверя, а затем поворачивает маску-череп в сторону Моргана, выплёвывая ядовитые насмешки о «укротителях без шрамов» и их хвалёных кракенах.
Ракарт смотрит на оторванную руку и корчащегося зверя с абсолютным, леденящим безразличием. Повелитель Зверей не терпит дилетантов, которые считают, что их фокусы с клинками могут заменить века жестокой дрессуры и подчинения воли. Этот танцор посчитал себя умнее укротителей Клар-Каронда и получил закономерную плату за свою гордыню.
Хеллеброн, напротив, подаётся вперёд, её глаза горят фанатичным огнём. Гейзер крови, хруст костей, жертва плоти ради победы — это музыка для ушей Кровавой Королевы. Кхейн получил свою кровавую десятину, и в этой агонии она видит причастие, которое может сделать из калеки истинного последователя Кхейна, если тот не сломается.
Локхир разражается злобным, лающим смехом, эхом отражающимся от обсидиановых стен. Кровавый финал и мрачная речь однорукого танцора восхитили корсара. Не дожидаясь, пока Синтариэль скроется в лазарете, Локхир подзывает к себе раба и шепчет ему приказ: передать претенденту предложение обмена его бесполезных теперь парных клинков на превосходный одноручный меч, топор или хлыст из личной коллекции адмирала.
Морати наблюдает за уходящим эльфом с хищной усмешкой: игрушка немного сломалась, но продолжает забавно дёргаться. Малекит и Коуран холодно фиксируют победу, отмечая, что доблесть, переросшая в бахвальство, едва не стоила претенденту жизни. Тенеклинок и Иланья остаются безучастны: ошибка в бою непростительна, а магия клинков не спасла от глупости.
Синтариэль, шатаясь, покидает арену, направляясь к лекарям, чтобы те прижгли и зашили ошмёток плоти, болтающийся вместо левой руки. Харибда остаётся лежать на песке, продолжая подёргиваться в агонии, пока рабы не начинают оттаскивать тушу.
⏳ ПЕРЕДАЧА ХОДА
Песок арены, залитый кровью и слизью, спешно очищают. Толпа требует новых зрелищ. На трибунах шепчутся, обсуждая, как долго продержится однорукий танцор в следующих интригах.
На арену вызывается Сиррис Объятая Бездной. Её противник — медуза. Врата открываются, и на песок выползает существо с женским торсом и клубком ядовитых змей вместо волос, чей взгляд полон злобы и презрения.
Арена не вызывала у Сиррис никаких чувств, кроме глухого раздражения. Да, она была согласна с тем что это неплохое место что бы продемонстрировать свои навыки в бою, но сам контекст битвы лишь ради чего то развлечения… Это ощущалось примитивно мелочным. Впрочем она тут же одергивала себя — из такой ситуации тоже можно извлечь пользу, стоит держать свои чувства при себе, пряча их за маской. В тем голове прокручивались слова Иланьи. Сиррис не прислуга что бы исполнять чьи-то хотелки, но язык договоров — это то что она понимала. Ты мне, я тебе. И иланья в её глазах будет выглядеть последней дурой, если решит променять перспективы их сотрудничества ради такой… Мелочной одноразовой акции. обманув Сиррис. Что же, дальше следует поступать по ситуации.
Она с нарастающим любопытством наблюдала за боем Лаэнира. Этот обожжённый эльф, за свою схватку с драконом определённо сумел изменить мнение Сиррис о себе. Он владел определенной магией, руны на его теле были любопытно схожи с тем самым узором что и носила и она сама… Определенно её захватывал интеллектуальный интерес, и она раздумывала, а всем ли стоит делиться со старшей чародейкой. Да, завершение боя было уже не столь впечатляющим, но Сиррис могла понять. все же Лаэнир не чистый маг — поэтому она могла простить ему некоторую… грубость в обращении с его искусством. Её разум фиксировал детали — активация рун движением левой руки, кровавая связь, нарастающая и затухающая пульсация, и спектр, выглядящий как Дхар но с некими примесями. Любопытно.
Она слышит как глашатай объявляет следующий бой — тот двурукий мечник в маске как его звали… неважно. Важно то что сейчас он соберет все внимание, и это отличная возможность для Сирис поговорить с Лаэниром наедине. Она перехватила его на пути к стойлам, где вероятно он хотел навестить своего дракона. просто две фигуры в темном коридоре. Глядя на него, Сиррис неопрятно кольнула мысль — она вспомнила взгляды которые Лаэнир бросал на других женщин во время раута. Но не на неё… Да, конечно она не столь могущественна, но червячок уязвленного самолюбия заглушить для неё было не так уж и просто, все же себя Сиррис считала не уступающей никому в красоте. Коротко встряхнув головой она сосредоточилась, сейчас не время для подобных мыслей. Неизвестно сколько будет длиться текущий поединок, а значит времени у неё не так уж много. Сиррис перешла сразу к делу:
— Я видела твой бой. И видела что для тебя он не прошел бесследно. У нас немного времени пока не появиться лишние уши, поэтому буду говорить прямо. Меня заинтересовала твоя магия. Твои руны. И артефакты, что заменяю тебе части тела. Я хочу их изучить. Не бесплатно, конечно же. В твоем положении… Тебе пригодится помощь. Помощь кого-то, вроде меня.
в ответ Лаэнир лишь смерил её нечитаемым взглядом, и холодно ответил:
— Зачем мне верить тебе? Ты чародейка, твоя порода известна своим коварством, что бы я верил в твою щедрость.
Это задело Сиррис. Он смеет сомневаться в её словах? Так спокойно, он прав насчет остальных, но насчет её… Они не знакомы. Она лишь тратит время на убеждение самой себя в очевидных вещах.
— Я не базарная фокусница, что бы пытаться надуть тебя на несколько монет, здесь и сейчас. Я чародейка Замерзшего города. Я знаю цену доверию, и умею смотреть вдаль. Сотрудничество принесет нам больше пользы, это перспектива. Тебе нужна помощь и союзники. Мне — знания. Откажись и я уйду посчитав тебя глупцом. Согласись и поступишь мудро.
Снаружи раздался рев зверя. Время уже было на исходе, а бой Сиррис должен был быть следующим. Она уже собиралась возвращаться на арену, как услышала ответ:
— Если бы я был глупцом, я бы был мертвецом. Я согласен… Но ты не узнаешь от меня ничего, раньше чем я увижу тебя в действии. После арены, мы продолжим разговор.
Сиррис ответила ему лишь удовлетворительным кивком. Замечательно — он оказался… Благоразумнее, чем остальные дуболомы. И её тщательно контролируемое любопытство разгорелось вновь. Объятая бездной желала разгадки этих тайн, и их носителя.
Когда она вернулась на арену, как раз успела с самой пафосной сцене. Ох, этот пижон потерял руку. Что же, это говорит о нем достаточно, что бы скорректировать его место во внутренней иерархии Сиррис. Сама она не собиралась допускать таких грубых рисков и ошибок. Ошибки — удел слепцов.
Её противником оказалась кровавая медуза. Мысленно Сиррис улыбнулась такой… посредственности организаторов боев. Дракон против наездника на драконе. Харибда против искателя. Ну конечно же, кого еще они могли поставить против неё, как не чудовищное отражение женщины? Это было примитивно до оскорбительности и Сиррис читала подтекст — смотри чем ты можешь стать. Уже не волшебница, но и не целиком зверь. ущербная тварь не принадлежащая ни одной породе с искалеченным злобным разумом. Что же, они просчитались если думали что это станет для неё проблемным противником. Кому как не чародейке знать о медузах все? О опасностях что содержит её взгляд, о скорости и ярости змеиного тела, о разуме что далеко не звериный — а значит не поддастся голой силе. В конце концов медуз не подчиняют — их приковывают к кровавым алтарям превращая в живое оружие. Примитивная ловушка, если кто то думал что Объятая Бездной решит покрасоваться, укротив этот разум. Нет, ей бросили оскорбление и вызов. А еще кто то явно желал её провала — тварь выглядела матерой и опытной, в отличии от молодых, не полностью окрепших зверей предыдущих претендентов. Значит нужна демонстрация. Она покажет, почему с ней стоит считаться.
Её холодный разум уже разложил весь бой на составляющие. Во первых — главное оружие медузы, это её взгляд. Ни в коем случае не встречаться с ней глазами. Во вторых — держать дистанции что бы не попасть под удар змеиной части. Поэтому первым делом Сиррис взмахнула своим ледяным клинком — и арену заволокло зловещим непроглядным туманом. Впрочем Не достаточно густым что бы мешать наблюдать снаружи, но сбивающий с толку медузу внутри, особенно плотный вокруг её головы. И совсем никак не мешающий Сиррис — она делала этот прием десятки раз. В конце концов ей даже не нужно видеть саму медузу — главное держать дистанцию внутри тумана, постоянно двигаться и менять позицию, что бы тварь не могла её найти. Это существо когда то было прекрасной и высокомерной женщиной, так нет ничего проще что бы обратить её злобу против самой себя. Используя адаптацию заклинания вихря клинков, Сиррис вместо мечей создала целую серию плоских и хрупких зеркал — и заставила их плясать вокруг ищущей её медузы. Пусть увидит саму себя, пусть вспомнит кем она была. Это вызовет в ней тоскливую ярость и злобу, а значит полную предсказуемость. Магия медузы была мощна, но по звериному примитивна, не способна разорвать гибкие плетения Сиррис. Слишком многе она утратила в искусстве, вместе с разумом. В бешенстве медуза разбивала эти отражения самой себя, и острейшие осколки на которые зеркала разбивались, ранили её, вызывая десятки порезов на всем теле, которые сочились темной кровью. Впрочем не все из них разбивались самой медузой — те из них что она игнорировала, чародейка взрывала сама, направляя своей волей осколки. Сиррис наблюдала за всем этим из пелены черного тумана с безопасной дистанции, через маленькое зеркало которое создала для себя в руке — что бы исключить даже малейший шанс пересечься прямым взглядом. Но пора было заканчивать. Как только кровопотеря стала сказываться на движениях медузы — делать её движения дергаными, размашистыми, Сиррис приступила к завершающей комбинации, выставила перед собой темный щит что бы не исключить возможность осечки в ключевой момент, а затем нанесла прямой удар — она собрала весь туман над головой медузы и направила прямо в её тело, исполнив классическое для темной магии «разрушение души» — через десятки порезов от осколков зеркал она поддерживала этот поток пока все не было кончено. В несколько мгновений змееподобный монстр оказалась почти иссушена насквозь, застыв недвижимой статуей посреди арены. Сиррис размышляла, жива ли она еще или истощена полностью? Может быть стоит просто добить? Она сформировала в небе «стрелу рока» и обрушила её на медузу, тщательно высматривая признаки опасности для себя. Прямо на монстра если та хоть немного пошевелится — и лишь рядом с ней, если угрозы больше нет. В обоих исходах бой был бы уже окончен. И слова Сиррис прозвучали над ареной последним аккордом:
— Владыка Ракарт. Можете забрать… Это. Если оно еще может вам пригодится. Сделайте из неё украшение или что угодно другое. Разум этой твари был уже давно сокрушен, но не мной — а её природой.
С этими словами Сиррис покинула арену. Хотя… бои все таки оказались чуточку любопытны. Пожалуй она останется пронаблюдать и за следующими за ней боями.
Пока арена впитывает кровь предыдущих жертв, Сиррис использует шум трибун, чтобы перехватить Лаэнира в тёмном, сыром коридоре, ведущем к стойлам. Её холодный разум уже зафиксировал сходство его потускневших рун с её собственными узорами. Диалог короткий и носит деловой характер. Она предлагает свои магические знания и помощь в обмен на секреты его тела. Лаэнир, измученный и подозрительный к себе подобным, соглашается поделиться информацией только после того, как Сиррис поможет ему. Довольная этим прагматичным соглашением, волшебница переключает свое внимание на собственное испытание.
Когда врата открываются для Сиррис, на песок выползает кровавая медуза — гротескное существо с женским торсом и клубком ядовитых змей вместо волос. Сиррис мгновенно считывает оскорбительный подтекст этого выбора: чудовищное отражение женщины, лишённое разума, но полное злобы. Но чародейка Замёрзшего города не поддаётся эмоциям. Она знает анатомию этого проклятия.
Первым делом Сиррис взмахивает ледяным клинком, и арену заволакивает зловещий, непроглядный туман. Он сбивает медузу с толку, но не мешает самой Сиррис, наблюдающей за боем через маленькое ручное зеркальце. Затем она создаёт серию хрупких зеркал, заставляя их плясать вокруг твари. Пусть монстр увидит, кем она была. Пусть её пожрёт тоскливая ярость. Медуза в бешенстве разбивает отражения, и острейшие осколки впиваются в её чешуйчатую плоть, сочась тёмной кровью.
Но у организаторов был свой сценарий. В центральной ложе Морати довольно улыбается, предвкушая развязку. Эта медуза когда-то обучалась в Тёмном Конвенте вместе с Сиррис. Зависть к успехам Объятой Бездной привела эту неудачницу к провалу задания матриарха и к нынешнему уродству.
«Сиррис! Смерть Сиррис! Смерть неудачнице! Я лучше! Я была лучше!» — пронзительный, полный первобытной ненависти крик медузы разрывает туман.
Этот вопль на мгновение заставляет Сиррис встрепенуться. Её концентрация дрожит. Этой слабой потери концентрации хватает, чтобы смертоносный взгляд медузы, отражённый в ручном зеркальце чародейки, ударил по ней. Отражение ослабляет взгляд, но даже этого достаточно: из глаз, носа и рта Сиррис текут тонкие густые кровавые струйки.
Почуяв кровь, медуза рвётся сквозь туман прямо на соперницу. Сиррис выставляет тёмный магический щит, направляя поток иссушающей душу магии прямо в тело твари. Но ярость монстра слишком велика. Когти медузы разрывают магический барьер, и в последнем конвульсивном взмахе, за мгновение до того, как её душа рассыпается в прах, чудовище оставляет на лице Сиррис два глубоких, кровавых шрама, едва не рассекая ей глаз. Иссушенное тело безвольно рушится на песок. Заготовленная «Стрела Рока» тает в воздухе за ненадобностью.
В палатке лекарей, где Сиррис пытается остановить кровотечение и унять ментальное истощение, из теней материализуется Иланья Тёмный Ветер. Камень на её посохе сияет, а холодная рука верховной чародейки проходит по изуродованному лицу Сиррис. Плоть сшивается, кровь исчезает, не оставляя и следа от шрамов.
«Ты справилась. Как и должно. Думаю, ты стала догадываться, но я прямо раскрою завесу: да, это Морати постаралась, выбрав такого соперника. Её забавы бывают эксцентричны. Всё же ты показала мастерство, достойное чародеек Гронда, поэтому вот небольшая награда. Теперь не подведи меня и с поручением».
Сиррис остаётся физически здорова, но её разум глубоко истощён столкновением с проклятым взглядом и перенапряжением магических каналов. Ей потребуется отдых, прежде чем она вновь сможет плести сложные заклинания.
На трибунах реакции разнятся. Малекит холодно фиксирует победу: колдунья действовала эффективно, пусть и предсказуемо. Коуран одобряет безупречную тактику и чистое устранение угрозы. Хеллеброн удовлетворена: кровь пролита, смерть настигла жертву, Кхейн получил своё. Ракарт хищно щурится: знание слабостей зверей и безжалостное их использование — признак профессионала. Тенеклинок из тени молча кивает: сокрытие, ослабление, финальный удар — достойная работа.
Но не все впечатлены. Морати лениво отпивает вино: представление вышло слишком сухим, ей не хватило истинного отчаяния. Локхир зевает: мало оторванных конечностей, мало растерзанных внутренностей, сплошная магия и туман. Иланья же скрывает довольную ухмылку: её ученица пережила ловушку Матриарха и осталась полезным инструментом.
⏳ ПЕРЕДАЧА ХОДА
Тело медузы, превратившееся в иссохшую оболочку, рабы утаскивают в ямы. Сиррис, скрывая ментальную усталость за серебряной маской, занимает своё место. Толпа жаждет новой крови и рёва.
На пропитанный кровью песок выходит Энрилсей Дрес. Врата напротив со скрежетом ползут вверх, и на арену выпрыгивает мантикора — чудовищный гибрид с телом льва, крыльями летучей мыши и хвостом, усеянным смертоносными шипами, которые она мечет с невероятной точностью.
[Ожидание ответа от игрока Ykent (Энрилсей Дрес).]
На покрытой кровью арене показывается молодая гидра, только только начавшая отращивать третью голову. Продет время и в зависимости от мастерства и селекции укротителя их количество может кратно увеличиться. Пламя между её огромных ноздрей, было не больше винного бокала, явно показывая что гидра не прошла процедуру совершеннолетия. Моргану доводилось видеть даже одинадцатиголовую тварь, что в своем безумии не уступала самому Ракарту, вырастившему ее. Черт, тут могла бы даже сыграть профессиональная гордость, не будь природная гордыня и так обязательным спутником любого друхия.
Позволяя свернутому хлысту опустится около линии бедра, Морган внимательно смотрел гидре в глаза. Во все три пары глаз сразу. Выступавшие перед ним войны, отчего-то подумали что они без опыта заводчика могут так сразу войти в контакт с диким животным. Глупцы, они поплатились за это своими телами и уважением толпы. Гидру нельзя приручить или предать собственной воле как простую мантикору или хладнокровного. Нет, яростное сознание гидры можно только перенаправить подальше от укротителя и надеваться что оно не придет обратно за добавкой. Испокон веков тактикой эльфов было выпустить эту тварь вперед основных сил и стараться не держаться достаточно близко. Вообще здравый смысл предписывал находиться как можно дальше от агонизирующей махины, но когда это здравый смысл был законом для друхиев.
Легко щелкая кончиком хлыста по воздуху, Морган медленно кружился вокруг гидры, проверяя ее инстинкты. Неразрывный зрительный контакт, уверенность в собственном превосходстве и то пьянящее чувство всеобщего внимания, сейчас погружали тело эльфа в некое подобие боевого транса. Он как и существо напротив него, переставал думать разумно отдаваясь целиком на собственный опыт и желание выжить.
Профессия укротителя зверей не просто так считается одной из самой опасных в мире Наггаронда, идя по смертности среди практикующих сразу за мужчинами-колдунами. Многие из тех кто совершили единственную ошибку за всю карьеру, так и не успевали ее осознать, исчезая в обилии щупалец, челюстей или тяжелыми ногами. Что бы быть в такой профессии и не иметь шрамом от контакта, надо было либо быль худшим, кому доверят лишь дрессировать почтовых голубей, либо же быть от природы лучшим. Морган не причислял себя ни к первым, ни к вторым, позволяя собственным поступкам говорить похлеще слов. Когда-нибудь его собственный кракен озарит Ультуан природным воплем разящим континенты.
Не будь на его спине незаживающей раны, схватка такого уровня могла да растянуться на часы томительного ожидания малейшей ошибки. Но когда у тебя на теле есть что-то что каждую секунду подтачивает твои силы, играть в выносливость с регенерирующей тварью, было подобно играть с волшебством перед Малекитом. Глупо и очень смертельно. Впрочем, последователи Сланееш знамениты и тем что черпали удовольствие среди невыносимых мучений.
Очередной хлопок хлыста пронесся всего в паре сантиметров от клыкастой пасти, и эльф уже пошел на сближение. Его магическая рапира двигалась сама по себе, нанося неуловимые уколы куда-то в область очередной головы, пока свист второго оружия подавлял зрение той что посередине. Колющее оружие против того кто заращивает эти раны одной лишь силой мысли, было не самым лучшим выбором на первый взгляд, однако именно этим и было уничтожена большая часть их выводка. В истории сохранилось немало случаев когда буйствующая гидра завязнув в бою, умирала от простых бретонских крестьян с копьем или имперских алебардистов. Множественные ранения несмотря на их слабость, все же постепенно подтачивали силы существа доводя его до предела. Кто-то из заводчиков даже пытался выводить формулу звучавшую как «что бы убить гидру, нужно убить одну целую и две трети гидры», но эта теория так и не нашла последователей. Куда больше друхии склонялись к мысли что, «что бы убить гидру, нужно бить её пока она не умрет».
Проводя все время в кровавом исступлении присущим всем без исключения друхиям, Морган безошибочно наносил стремительные уколы мечом и бритвенно острые прорезы хлыстом. Совсем скоро тело гидры превратилось в поделку мясника-новичка попытавшегося в первый раз самостоятельно разделать тушу. Ну либо в то что выходит из предателей в подземельях Наггаронда, но тут уж кому что по вкусу. Завершив бой, доведя гидру до присмертных конвульсий, Морган быстрым движением перерезал горло последней дышащей головы, завершая ее мучения. Бой насмерть был завершен единогласным победителем, и сейчас эльф не скрывал своего ликования. Время для слуг очищать арену претендентов и приглашать очередного избранника.
Поклонившись сначала наблюдавшим за ним судьям, после друхий отвесил еще парочку поклонов и остальным трибунам. Где-то там скрывалась разделяющая с ним веру эльфийка, что несомненно умела убеждать. Кровавый бой человека со зверем врядли сможет заинтересовать Морати, однако от ее внимания он бы не отказался. Для этого у него тоже запасен небольшой приемчик и по её душу. Сбросив с себя напухший от пота плащ, эльф воздел вверх к темному небу ОБЕ руки.
—Синтариэль, ты посмел усомниться в моем теле и Кхейн усомнился в твоем. Я слышал как ты говорил что победишь меня «одной левой», так теперь я скажу тебе держись за эту уверенность двумя руками.
Морган ступает на пропитанный кровью песок, и врата напротив него с грохотом открываются, выпуская молодую гидру. Тварь лишь недавно начала отращивать третью голову, а пламя, вырывающееся из её ноздрей, едва ли способно опалить тяжёлую броню. Но Морган знает: дать этой махине время — значит подписать себе смертный приговор. Гидру нельзя приручить, её разум — это хаос, который можно лишь перенаправить и измотать.
Щёлкая хлыстом и нанося неуловимые уколы магической рапирой, укротитель впадает в боевой транс. Он не пытается отрубить головы — это лишь ускорит регенерацию. Вместо этого он превращает тело гидры в поделку мясника-новичка. Сотни мелких, бритвенно острых прорезов хлыста и колющих ударов рапиры истощают чудовище быстрее, чем его магия плоти способна исцелять раны. В пылу битвы слабое пламя гидры несколько раз опаливает левую руку Моргана, но экстаз насилия и пьянящее чувство всеобщего внимания заглушают боль.
Наконец, истощённое и обескровленное чудовище рушится на песок. Морган быстрым движением перерезает горло последней дышащей голове и, упиваясь триумфом, начинает отвешивать поклоны трибунам. Сбросив пропитанный потом плащ из меха чёрного льва, он воздевает руки к тёмному небу Наггаронда и кричит, обращаясь к однорукому танцору:
«Синтариэль! Ты посмел усомниться в моём теле, и Кхейн усомнился в твоём. Я слышал, как ты говорил, что победишь меня «одной левой», так теперь я скажу тебе: держись за эту уверенность двумя руками!»
Толпа отвечает хищным гулом, оценив ядовитый укол. Но Морган совершает роковую ошибку для профессионала — он поворачивается спиной к «мёртвому» зверю, позволяя себе насладиться славой. Предел регенерации этой конкретной особи оказывается выше ожидаемого. Единственная уцелевшая голова, дёргаясь в предсмертных конвульсиях, внезапно оживает и бросается к правой ноге эльфа, пытаясь откусить её. Опыт и инстинкты позволяют Моргану в последний миг отскочить, но поток пламени всё же настигает его, оставляя жгучий, болезненный ожог на ноге. С проклятием он разворачивается и наносит финальный, гарантированно смертельный удар, прежде чем рабы начинают оттаскивать всё ещё подёргивающуюся тушу в клетки.
Реакция Чёрного Совета не заставляет себя ждать. Ракарт довольно щурится: укротитель точно знал анатомию и слабости гидр, превратив её регенерацию против неё самой. Для Повелителя Зверей это было отличное, профессиональное представление. Хеллеброн жадно вдыхает запах крови, её лицо искажается в экстатической улыбке. Смерть и агония зверя — достойная жертва, пусть тварь и оказалась на редкость живучей. Коуран одобрительно кивает: верная тактика измора, чистая победа, а инстинкты, спасшие ногу в финале, доказывают его боевой опыт.
Морати лениво улыбается, её пурпурные глаза блестят от забавы. Сам бой был предсказуем, но ядовитый укол в сторону покалеченного соперника не остался без её внимания. Малекит холодно фиксирует победу: бой был достойным, но самодовольство и поспешность в наслаждении славой — удел глупцов, которые могут стоить ему армии. Локхир лишь усмехается: немного скучно, без оторванных конечностей, но кровь и пламя — это всегда неплохо.
Иланья и Тенеклинок остаются бесстрастными. Верховная чародейка большую часть боя предпочитала разглядывать странную сферу в своих руках, а убийца отмечает, что претендент слишком полагается на эмоции и инстинкты, за что и поплатился ожогами.
Морган покидает арену. Физически он цел, но левая рука и правая нога покрыты болезненными ожогами, требующими времени и мазей лекарей для восстановления.
⏳ ПЕРЕДАЧА ХОДА
Тушу гидры, всё ещё сочащуюся кровью и жаром, утаскивают в глубокие ямы зверинца. Арена очищена для последнего акта этого кровавого спектакля.
На пропитанный кровью песок выходит Энрилсей Дрес. Врата напротив со скрежетом ползут вверх, и на арену выпрыгивает мантикора — чудовищный гибрид с телом льва, крыльями летучей мыши и хвостом, усеянным смертоносными шипами, которые она мечет с невероятной точностью и яростью.
[Ожидание ответа от игрока Ykent (Энрилсей Дрес).]
Ondiris,
Песок арены всё ещё дымится от пролитой крови. Рабы, кряхтя, оттаскивают в яму иссушенное тело медузы, когда на край арены, пошатываясь, выходит Синтариэль. Его левая рука отсутствует ниже локтя, грубые бинты пропитаны алым, но он не опирается на слуг. Он идёт сам. В прорезях золотой маски-черепа по-прежнему не видно глаз — лишь тусклое мерцание пурпурного пламени, всё ещё пляшущего на клинке в его правой руке.
Он останавливается точно в центре арены, где минутами ранее его плоть была вырвана из тела. Его взгляд падает на песок, где ещё лежит оторванная конечность — обглоданный, искорёженный кусок плоти в обрывках обсидиановой брони. Рабы не посмели убрать её без приказа. Синтариэль наклоняется и поднимает свою левую руку за обрубок. Толпа на трибунах затихает, предвкушая нечто небывалое.
Он поднимает руку высоко над головой, позволяя всем увидеть. Кровь ещё капает, медленно, густо. И затем его голос, усиленный акустикой арены, разносится под сводами.
Сначала он обращается к центральной ложе, где восседает железная фигура Короля-Чародея:
«Владыка Малекит. Ты видел, как я победил харибду. Ты видел, какую цену я заплатил. Но я не сломлен. Я клялся воздвигнуть Алтарь Агонии на берегу Внутреннего Моря — и я воздвигну его. Одной руки достаточно, чтобы держать клинок. Одной руки достаточно, чтобы вести воинов. Одной руки достаточно, чтобы служить тебе».
Затем он поворачивается к Ракарту:
«Владыка Зверей. Я вернул тебе харибду живой. Я не убил её, потому что знаю: каждый твой питомец — это оружие Наггарота. Я не укротитель, но я умею уважать чужое мастерство. Я учту этот урок».
После этого он переводит взгляд на ложу Моргана, и его тон меняется, становится ядовитым:
«Морган! Ты сказал, что Кхейн усомнился во мне. Ты осмелился произнести имя Бога Убийства, насмехаясь над раной, полученной в бою. Но Кхейн не насмехается над жертвами. Он пьёт их».
Синтариэль поворачивается к ложе Хеллеброн. Кровавая Королева уже стоит, вцепившись когтями в перила, её глаза горят предвкушением. Он продолжает, и каждое его слово сочится фанатичным исступлением:
«Кровавая Королева Хеллеброн! Верховная жрица Кхейна! Я не ропщу на эту потерю. Кхейн забрал Свою десятину. И я отдаю её Ему добровольно! Прими эту плоть как дар!»
Одним резким, театральным движением он швыряет оторванную руку в жаровню, что пылает у подножия ложи Хеллеброн. Пламя жадно лижет мёртвую плоть, вспыхивая алым и фиолетовым — остатки магии Дхар в крови реагируют с огнём, создавая на мгновение призрачный силуэт пурпурного черепа. По арене разносится тошнотворно-сладкий запах горящей эльфийской плоти.
«И я клянусь! — его голос крепнет, перекрывая вой пламени. — К следующему испытанию я принесу тебе новую жертву, достойную твоего алтаря. Я лично вырежу сердце врага — врага, которого ты назовёшь — и сделаю это одной правой рукой! Пусть Морган и дальше прячется за спинами своих зверей, вымаливая шрамы у Короля-Чародея. Я же докажу свою веру кровью и сталью!»
Он опускает клинок и, уже тише, но всё ещё отчётливо, произносит, глядя на ложу, где восседает Морати:
«А ты, укротитель, запомни: каждый мой шрам — это молитва. Твоё же тело — чистый холст, на котором нет ни единой строфы, достойной Кхейна. И никогда не будет».
Завершив речь, Синтариэль разворачивается и, шатаясь, покидает арену. Проходя мимо того места, где сидит Морати, он на мгновение замедляется. Его плащ взметается, и из складок на песок выпадает небольшой шёлковый лоскут, пропитанный кровью. Матриарх, и только она, замечает на нём слова, начертанные корявым, но твёрдым почерком: «Когда танец окончен, а плоть отдана, остаётся лишь тень. Забери её. Сплети из неё новую руку, Матриарх, и я станцую для тебя танец, которого Наггарот ещё не видел».
Морати не меняет позы, но её пурпурные глаза сужаются. Её тонкие губы изгибаются в хищной, довольной усмешке. Игрушка не просто сломалась — она превратила свою поломку в искусство и просит продолжения игры.
Песок арены всё ещё дымится от пролитой крови, когда на её край, пошатываясь, выходит Синтариэль. Его левая рука отсутствует ниже локтя, грубые бинты на культе тяжелеют от алой влаги, но он идёт сам, отказываясь от помощи рабов. В прорезях золотой маски-черепа по-прежнему не видно глаз — лишь тусклое мерцание пурпурного пламени, всё ещё пляшущего на клинке в его правой руке. Он останавливается в центре арены, наклоняется и поднимает с песка свою оторванную конечность — искорёженный кусок плоти в обрывках обсидиановой брони. Толпа на трибунах затихает, предвкушая небывалое зрелище.
«Владыка Малекит! Одной руки достаточно, чтобы держать клинок. Одной руки достаточно, чтобы служить тебе!» — его голос, усиленный акустикой арены, разносится под сводами.
Он обращается к Ракарту, признавая ценность его зверей, а затем его тон становится ядовитым, когда он смотрит в сторону Моргана. Но кульминация наступает, когда он поворачивается к ложе Хеллеброн. Кровавая Королева уже стоит, вцепившись когтями в перила. Синтариэль швыряет оторванную руку в жаровню у подножия её трибуны. Бросок ослаблен кровопотерей, и обрубок не долетает до углей, шлёпаясь на камень. Но Хеллеброн с хищной грацией поднимается, берёт окровавленную плоть и небрежным, царственным движением отправляет её в огонь.
Пламя жадно лижет мёртвую плоть. И тогда происходит то, что едва не стоит Синтариэлю жизни. Огонь, реагируя на истинную, тайную веру эльфа и «дары» Тёмного Князя, внезапно окрашивается в нежно-розовый, тошнотворно-сладкий цвет Слаанеш.
Морати реагирует мгновенно. Никто из Совета не замечает её микроскопического жеста, но тёмная магия Дхар, густая и невидимая, глушит розовое пламя, превращая его в обычный чёрный дым. Она спасает своего глупого адепта от неминуемого разоблачения и инквизиции Хеллеброн, но её гнев безграничен. Интриги с богами — это совершенно иной уровень, к которому этот воин явно не готов. Её милость только что спасла его, но она выставит ему огромный счёт за эту оплошность.
Малекит холодно наблюдает, как пламя гаснет, не оставляя после себя даже пепла. Кхейн отверг этот дар, а Король-Чародей не впечатлён пустыми словами, не подкреплёнными волей богов. Хеллеброн же медленно садится, её глаза горят фанатичным огнём. Кхейн пока не принял его, но эта фанатичная готовность жертвовать плотью забавляет её. У Кровавой Королевы уже зреют планы на этого однорукого выскочку. Ракарт лишь фыркает: слова о уважении к укротителям — лишь ветер, Повелитель Зверей ждёт дел. Локхир разражается лающим смехом: театральность и кровь — отличное развлечение перед основным блюдом.
Завершив речь, Синтариэль разворачивается и, шатаясь, покидает арену. Проходя мимо ложи Морати, он на мгновение замедляется. Его плащ взметается, и из складок на песок выпадает небольшой шёлковый лоскут, пропитанный кровью. Матриарх, и только она, замечает на нём слова: «Когда танец окончен, а плоть отдана, остаётся лишь тень. Забери её. Сплети из неё новую руку, Матриарх, и я станцую для тебя танец, которого Наггарот ещё не видел». Морати кривится, Синтариэлю потребуется немало потрудиться, чтобы заслужить возвращение утраченного.
⏳ ПЕРЕДАЧА ХОДА
Дополнительный акт окончен. Однорукий воин вернулся в лазарет, а его шёлковая записка уже спрятана в складках одежд Матриарха. Арена очищена, и песок жаждет следующей крови.
На пропитанный кровью песок выходит Энрилсей Дрес. Врата напротив со скрежетом ползут вверх, и на арену выпрыгивает мантикора — чудовищный гибрид с телом льва, крыльями летучей мыши и хвостом, усеянным смертоносными шипами, которые она мечет с невероятной точностью и яростью.
[Ожидание ответа от игрока Ykent (Энрилсей Дрес).]
ХОД ПОСЛЕДНИЙ: ЭНРИЛСЕЙ ДРЕС
Тяжёлые врата со скрежетом ползут вверх, и на пропитанный кровью песок выходит Энрилсей Дрес. Его обожжённое лицо искажено решимостью, а рука крепко сжимает рукоять меча из эльтимаровой стали. Память о схватке с солнечным драконом рождает в нём фатальную гордыню: если он выжил в божественном пламени, то что ему какой-то мутант Хаоса? Мантикора, выпрыгивающая из загона, отвечает на его мысли утробным, вибрирующим рёвом. Её львиное тело напрягается, крылья летучей мыши расправляются, а ядовитый хвост изгибается, готовый к удару.
Энрилсей бросается вперёд, пытаясь навязать ближний бой и использовать своё мастерство фехтовальщика. Он делает выпады, рубя воздух и плоть, и даже умудряется оставить глубокий порез на передней лапе зверя. Но мантикора — это не неповоротливый дракон. Используя инерцию, чудовище отскакивает и взмывает в воздух, отбрасывая тень на полководца.
Хвост бьёт с неумолимой, механической точностью. Удар с тошнотворным хрустом пронзает шею Энрилсея.
Нейротоксин действует мгновенно. Мышцы полководца сводит парализующая агония, его дыхательные пути спазматически сжимаются, а меч из эльтимаровой стали с лязгом выпадает из ослабевших пальцев. Мантикора пикирует, сбивая его с ног. Огромные львиные челюсти, способные дробить кости, смыкаются на его голове и плечах. Раздаётся влажный, тошнотворный хруст ломающегося черепа и рвущейся плоти. Фонтан алой крови и мозгового вещества орошает песок арены. Тело Энрилсея дёргается в последних конвульсиях, пока зверь жадно вырывает куски его внутренностей. Энрилсей Дрес мёртв.
Малекит холодно наблюдает, как тело полководца превращается в мясо и лохмотья. «Мёртвый командир не поведёт легионы. Его амбиции пережили его навыки. Слабость недопустима». Хеллеброн вскакивает с места, её глаза горят безумным экстазом. «Кровь! Кхейн пьёт досыта! Его предсмертный хрип был прекрасной, искренней молитвой!» Коуран лишь качает головой, не видя в смерти ничего, кроме ошибки. «Тактический просчёт. Он сосредоточился на когтях, забыв о хвосте. Слабо и недисциплинированно». Ракарт довольно ухмыляется, лениво поглаживая свою плеть. «Моя мантикора прекрасно отужинала. Этот выскочка стал отличным, сочным кормом». Локхир смеётся, предвкушая дележ трофеев. «Эльтимарская сталь и склянки с ядами… Неплохой улов с трупа. Я заберу его меч себе». Морати лениво отпивает вино, даже не посмотрев на финал. «Как скучно. Никаких интриг, никаких страданий души, просто мясо для зверей». Тенеклинок из глубокой тени фиксирует смерть. «Три секунды. Именно столько ему потребовалось, чтобы потерять бдительность после первого удара». Иланья даже не поднимает глаз от своей сферы. «Грубая сила без магии ничто против чудовищ Наггарота».
ШАГ 4: РАЗВЯЗКА ИСПЫТАНИЯ СИЛЫ
Испытание Силы завершено. Песок арены обильно удобрен кровью, а толпа аристократов расходится, обсуждая ставки и жестокость увиденного. Лаэнир доказал свою несгибаемую волю, заставив дракона отступить в ужасе, но истощил свои магические руны. Синтариэль продемонстрировал извращённую эстетику боли, лишившись руки и едва не раскрыв свою истинную веру, чем навлек гнев Морати, но заинтересовал Хеллеброн. Сиррис хладнокровно уничтожила медузу, пережив ловушку матриарха и укрепив союз с Иланьей. Морган профессионально измотал гидру, заслужив одобрение Ракарта, хоть и пострадал от собственной самонадеянности. Энрилсей Дрес же стал лишь кормом для мантикоры, доказав, что в Наггароте прошлые заслуги не гарантируют выживания.
📊 СИСТЕМНЫЙ БЛОК ПАМЯТИ: ОТНОШЕНИЯ СОВЕТА
Член Совета
Синтариэль
Лаэнир
Морган
Сиррис
Энрилсей
Малекит
1+1
0+1
-1+1
1+1
Мёртв
Морати
4+1-2
2+0
4+1
5+0
Мёртв
Коуран
0+1
0+2
0+2
-2+2
Мёртв
Ракарт
2+0
2+2
1+2
1+2
Мёртв
Локхир
1+1+1
3+0
2+1
0+0
Мёртв
Хеллеброн
1+2+1
2+1
1+2
-1+1
Мёртв
Тенеклинок
0+0
1+0
1+0
2+1
Мёртв
Иланья
1+0
2+0
2+0
5+2
Мёртв
🩸 СОСТОЯНИЕ ПРЕТЕНДЕНТОВ
Претендент
Раны и Повреждения
Ментальное состояние
Проклятия и Особенности
Синтариэль
Отсутствие левой руки ниже локтя, рваная рана на левой лодыжке.
Шок, кровопотеря.
Нет
Лаэнир
Глубокие царапины на правой руке и груди, химический ожог на левом бедре.
Фантомные боли.
Магические руны на теле полностью угасли.
Морган
Ожоги на левой руке и правой ноге.
Боевой экстаз сменяется усталостью.
Незаживающее клеймо Дхар на спине от Малекита.
Сиррис
Физически здорова (исцелена Иланьей).
Глубокое ментальное истощение.
Временами мутное зрение.
Энрилсей
Тело разорвано мантикорой.
Мёртв.
Мёртв.
Четверо претендентов покидают арену, оставляя за собой шлейф из крови, амбиций и интриг. Один из них навсегда остался лежать в брюхе зверя. Чёрный Совет удаляется в свои чертоги. Впереди новые испытания, и ставки растут с каждым пролитым литром крови.
ИНТЕРЛЮДИЯ II: КРОВАВЫЕ СДЕЛКИ
СДЕЛКА ДЛЯ ЛАЭНИРА
После утомительных и кровавых битв на арене, когда Лаэнир пытался восстановить силы в своих покоях, к нему прибыл посыльный от Ракарта. Слуга передал приглашение встретиться с Повелителем Зверей в огромном зверинце Наггаронда, где в просторном, укреплённом магией вольере отдыхал лунный дракон Среброкрыл. Лаэнир согласился и отправился на встречу. В назначенном месте, среди густого запаха мускуса, сырого мяса и озона, он нашёл Ракарта, который с хищным, собственническим любопытством разглядывал израненного дракона на отдалении.
Ракарт медленно повернулся к вошедшему эльфу. Его глаза-щёлочки, привыкшие оценивать добычу и просчитывать её слабости, сузились.
«А, вот и ты. Таинственный драконий всадник, эльф-загадка, — его голос звучал низко, с хрипотцой, напоминающей рык крупного хищника. — Пока остальные смотрят на твои протезы и магические символы, я смотрю на твоего дракона. И не могу понять, где ты нашёл это удивительное существо и как сумел стать его всадником. А затем и склонить на свою сторону, присягнув власти лорда Малекита».
Повелитель Зверей сделал шаг ближе, и тени вокруг них словно сгустились, повинуясь его ауре абсолютного доминирования.
«Я предлагаю тебе сделку. Открой мне свои секреты: поведай, где ты нашёл этого дракона в колониях, как сумел стать его всадником, не владея каледорскими секретами, а главное — как убедил его остаться с тобой в этих землях. Взамен — моё покровительство. А если твоя информация окажется полезной, то щедрые дары. В моём распоряжении есть чудовища, магия и артефакты. Уверен, что-то полезное найдётся и для тебя».
Закончив, Ракарт развернулся и покинул зверинец, его плащ из шкуры неизвестного существа зашуршал по камню. Он оставил Лаэнира наедине с его изуродованным драконом и тяжёлым выбором. Предатель стоял и смотрел на Среброкрыла, размышляя над ценой, которую придётся заплатить за покровительство одного из самых опасных владык Наггарота.
СДЕЛКА ДЛЯ СИНТАРИЭЛЯ
В палатке лекарей, пропитанной запахом горьких трав, прижигающих мазей и запёкшейся крови, Синтариэль готовился покинуть это место, чтобы направиться в свои покои. Но прежде чем он успел сделать шаг, тяжёлый полог откинулся, и внутрь вошла Хеллеброн. Рабы-лекари и слуги, почуяв удушающую ауру верховной жрицы Кхейна, в панике и трепете тут же выскользнули из шатра, оставив однорукого танцора наедине с Кровавой Королевой.
Её доспехи, оставляющие большую часть тела открытой во славу Бога Убийства, тускло блестели в свете масляных ламп. Она подошла ближе, её глаза горели фанатичным, пугающим огнём, в котором тонул любой здравый смысл.
«Я вижу, как ты время от времени пытаешься угодить этой змее Морати, — её голос был резок, но в нём слышалась собственническая, ревнивая нотка. — Наверняка надеешься на власть, на силу, на возможности, но ты лишь побудешь игрушкой в её руках, а затем она тебя выкинет. Возможно, поэтому Кхейн молчал, когда ты предлагал ему свою плоть. Но вера требует полной отдачи, даже когда бог молчит».
Хеллеброн подошла совсем близко, настолько, что Синтариэль мог почувствовать густой запах меди, ладана и свежей крови, исходящий от её разгорячённой кожи. Её голос упал до шёпота, ласкающего слух, словно изящный кинжал, скользящий по тонкой плоти:
«Поэтому я предлагаю помощь и одновременно испытание: когда наступит час и в великом храме боги будут взирать на тебя, отрекись от своих прошлых грехов, от своего прошлого и отдайся Кхейну. Прояви истинную веру, отдав ему всю свою кровь и свою жизнь. Если ты истинно примешь Кроваворукого бога, он дарует тебе благословение — и новую жизнь, посвящённую ему».
Не дожидаясь ответа, Хеллеброн развернулась и покинула палатку. Её смех, тихий и зловещий, растворился в шумах лагеря. Она оставила Синтариэля размышлять над предложением, которое было одновременно приговором и путём спасения от пут Тёмного Князя.
Тяжёлые бронзовые двери Великого храма Наггаронда со скрежетом отворяются, впуская претендентов в обитель богов. Это колоссальное сооружение из чёрного базальта и обсидиана, где тени кажутся живыми, а эхо шагов тонет в гуле тысяч невидимых голосов. Вдоль стен, утопая во мраке, высятся гигантские статуи эльфийского пантеона: Дракиры с её весами возмездия, Матланна с его трезубцем, Атарти, чьи соблазнительные формы скрыты вуалью из змей, и многих других. Есть даже скромные алтари некоторых богов-кадаев. Но в самом центре, залитый багровым светом сотен жаровен, доминирует Кхейн — Владыка Убийства. Его статуя сжимает в бронзовой руке меч, а у подножия зияет огромный алтарь, камень которого навсегда пропитан кровью бесчисленных жертв.
Воздух здесь густой, удушающий от запаха меди, ладана и чёрного лотоса. На возвышенных галереях восседают члены Чёрного Совета, наблюдая за тем, как претенденты будут доказывать свою преданность высшим силам. Для друхиев боги — это не просто объекты слепого поклонения, это источники могущества, инструменты воли и покровители их тёмных искусств. Но боги своенравны, придирчивы и, что важнее всего, ревнивы.
У подножия главного алтаря стоит Хеллеброн. Её обнажённая кожа блестит от пота и масел. Она воздевает руки к бронзовому лику Кхейна, и её голос, усиленный магией храма, разносится под сводами:
«Кхейн жаждет крови! Но не всякая кровь утоляет его жажду. Вы стоите перед ликами богов, что правят этим миром и нашими душами. Принесите им жертву. Докажите, что ваша вера — это не просто пустые слова, произнесённые в Обсидиановом зале ради титула. Но берегитесь… Боги своенравны. Они ревнивы. Оскорбите одного, пытаясь умилостивить другого, или предложите недостойное — и вы пожнёте лишь проклятия, а не благословения!»
С своего трона из чёрного железа, установленного по правую руку от алтаря, за действом наблюдает Малекит. Железная маска скрывает его эмоции, но его голос звучит как скрежет стали по камню:
«Вера — это оружие. Острое, как клинок, и опасное для того, кто не умеет с ним обращаться. Совет будет наблюдать. Покажите нам, чьей воле вы подчиняетесь, и достойны ли вы их благословения. Или их гнева. Те, кто выживет и получит дар богов, станут ценнее для Наггарота. Те, кто прогневают их, станут лишь грязью, стёртой историей».
Морати, полулёжа на подушках из чёрного шёлка, лениво поигрывает бокалом с густым вином. Её пурпурные глаза скользят по претендентам, словно читая их самые сокровенные, скрытые даже от них самих тайны:
«Помните, милые мои, что тени богов длинны, а их память вечна. Выбирайте свои дары мудро… В отличие от смертных, богов сложнее перехитрить. Боги видят сердце, а я… я вижу всё остальное».
🩸 ХОД ИГРОКОВ: ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ
Каждый из вас должен подойти к алтарю и совершить жертвоприношение. Опишите, что именно вы приносите в жертву (это может быть предмет, существо, часть собственного тела, воспоминание, клятва или нечто более абстрактное), какому богу вы это посвящаете, и сам ритуал — ваши слова, действия, эмоции. Помните о своих биографиях, тайных верованиях и отношениях с членами Совета. Особый успех может принести божественное благословение, но ошибка или лицемерие могут навлечь гнев.
Порядок ходов: 1. Лаэнир, 2. Синтариэль, 3. Сиррис, 4. Морган.
[Ожидание ответа от первого игрока (Лаэнир Предатель).]
Ondiris,
Тишина в Великом храме Наггаронда становится осязаемой, когда однорукий эльф в обсидиановом доспехе и золотой маске-черепе выходит вперёд. Его шаги гулко отдаются под бронзовыми сводами, где тени тысяч жертв, кажется, нашёптывают его имя. Синтариэль останавливается перед гигантской статуей Кхейна. Багровый свет жаровен заливает его фигуру, и в этом свете он выглядит не как проситель, а как обречённый, пришедший на собственные похороны.
Он не произносит пустых славословий. Вместо этого он поочередно вынимает из ножен оба своих парных клинка. Пурпурное пламя, всё ещё пляшущее на лезвиях, отражается в прорезях его маски и в глазах наблюдающего Совета. Он смотрит на клинки долгим, прощальным взглядом — на оружие, что служило ему десятилетия, что пило кровь асуров Ултуана, что было выковано под шёпот теней и Тёмного Князя. Затем он швыряет оба меча в ближайшую жаровню, туда, где ревёт священный огонь Кхейна.
Металл падает на угли, и на мгновение воцаряется тишина. Затем пламя взрывается столбом пурпурного, багрового и чёрного дыма. Обсидиановая сталь изгибается, коробится и с влажным, тошнотворным шипением обращается в лужицу расплавленного шлака. Толпа аристократов ахает, Локхир приподнимает бровь, Ракарт хмурится. Но Синтариэль уже разворачивается, срывая с плеч свой багрово-пурпурный плащ — символ его аристократического статуса, пропитанный маслами, благовониями и запахом свежей крови. Он швыряет его на другую жаровню, и тяжёлая вонь ложится у подножия алтаря, словно сброшенная кожа.
Следующим движением он хватается за край своей позолоченной маски-черепа. Это не просто шлем. Это его лицо. То, что скрывало его личину долгие годы, что позволяло ему вести двойную игру, плести интриги и улыбаться в тени, пока его губы под маской искривлялись в презрении к «примитивным» служителям Кхейна. Он срывает шлем и бросает его на плащ.
По залу проносится единый, судорожный вздох. То, что было скрыто под маской, ужасает даже видавших виды друхиев. Лицо Синтариэля — это не просто уродство. Это гротескная карта его тайной жизни. Его кожа покрыта шрамами от ритуальных самобичеваний, но не грубых, солдатских, а изысканных, вырезанных острыми лезвиями под наркотическим трансом. Его щёки провалены, губы рассечены старыми, плохо зажившими порезами, а вокруг рта — сеть тонких, серебристых линий, словно он годами жевал осколки стекла. Его нос сломан и сросся под неестественным углом. Глаза, лишённые ресниц, горят лихорадочным, неестественным пурпурным блеском — в них плещется безумие, экстаз и то, что бывает лишь у тех, кто слишком долго общался с Тёмным Князем. От него несёт не духами, а запахом гниющей плоти и ладана, которым он пытался это скрыть.
Он поднимает голову к статуе Кхейна, и его искажённое лицо озаряется багровым светом.
«Владыка Убийства! Я стою перед тобой не как воин, не как аристократ, не как проситель. Я стою перед тобой как кающийся».
Его голос, лишённый маски, звучит хрипло и страшно, но каждое слово отчётливо разносится под сводами храма. Малекит, закованный в железо, едва заметно подаётся вперёд. Коуран сжимает алебарду. Морати, восседающая в стороне, замирает, её глаза превращаются в две хищные щели. Она уже понимает, что сейчас произойдёт, но слишком поздно.
«Я был служителем Тёмного Князя, — продолжает Синтариэль, и его признание звучит как удар меча по наковальне. — Я был магистром Культа Удовольствий. Той гнилой, развращённой секты, что прячется в тенях Наггарота, словно червь в сердце яблока. Я пил вино с азурами, которых совратил, я приносил жертвы Слаанеш в подземельях Клар Каронда, я смеялся над Кхейном, считая его грубым, примитивным божеством мясников. Но я лгал всем вам!»
Он выкрикивает последние слова, и эхо множит их, обрушивая на головы аристократов. Морган бледнеет, его рука инстинктивно тянется к кнуту. Локхир перестаёт смеяться. Хеллеброн вскакивает с места, её глаза горят яростью, но она не прерывает его — она ждёт, чуя, что это ещё не финал.
«Но более всего я лгал тебе, Кроваворукий бог, — Синтариэль падает на колени, его обрубок левой руки дрожит. — Я думал, что наслаждение — это высшая сила. Но ты показал мне, что истина не в экстазе, а в крови. В боли. В жертве. Ты отнял у меня руку. Ты заставил меня увидеть своё лицо без маски — и я узрел червя, которым был».
Он поднимается и медленно поворачивается к трону Малекита. Король-Чародей смотрит на него из-под железной маски, и взгляд этот тяжелее, чем вес всего храма.
«Владыка Малекит. Я пришёл к тебе с грязью на руках. Но я пришёл не просить прощения. Я пришёл предложить тебе цену за мою измену. В этом зале, среди претендентов, стоит ещё один служитель Слаанеш. Морган, „Разводчик Гидр“. Он так же, как и я, приносил клятвы Тёмному Князю. Он так же, как и я, лгал Чёрному Совету. Это абсолютная правда. Я видел это. Я участвовал с ним в одних ритуалах. И когда моя кровь оросит этот алтарь, пусть его кровь станет второй платой за оскорбление Кхейна и твоего трона».
Шёпот, мгновенно поднявшийся на галереях, подобен шипению змеиного гнезда. Морган вскакивает, его лицо искажено яростью и страхом. «Ложь!» — кричит он, но его голос тонет в гуле голосов. Морати, сидящая в тени, внешне безучастна, но её пальцы, сжимающие подлокотники, побелели. Её главный актив только что взорвался, обдав грязью и её саму — пусть и не назвав напрямую.
Но Синтариэль уже не смотрит на них. Он разворачивается к алтарю Кхейна и подходит к Хеллеброн. Кровавая Королева смотрит на него с выражением, которое редко видели даже её ближайшие жрицы — смесь ярости, экстаза и предвкушения. Он простирает свою единственную, правую руку к её поясу, где висит ритуальный кинжал — тот самый, которым она вскрывает вены жертвам в главные праздники Кхейна.
«Дай мне клинок, Кровавая Королева. Пусть моя смерть станет твоим даром Ему».
Хеллеброн медлит лишь мгновение. Затем, хищно улыбнувшись, она вынимает кинжал и вкладывает его в ладонь Синтариэля. Её пальцы на секунду задерживаются на его запястье, и она шепчет: «Не разочаруй меня».
Синтариэль поднимается на алтарь. Он становится на колени перед бронзовым ликом Кхейна. В одной руке он сжимает кинжал, обрубок левой руки упирается в холодный камень. Он поднимает голову к статуе, и его обезображенное лицо залито багровым светом.
«Кхейн! Владыка Убийства! Я отрекаюсь от Слаанеш, Тёмного Князя, Принца Излишеств, и от всех его даров! Я отрекаюсь от наслаждения, от экстаза, от лживых обещаний вечного пира! Я отдаю тебе всё, что у меня осталось — мою кровь, мою жизнь, мою душу. Возьми их. И если ты примешь эту жертву, пусть она станет свидетельством моей верности перед лицом Короля-Чародея и моих слов о Культе Удовольствий и грехах Моргана!»
Он прижимает лезвие к своему горлу. Кожа, покрытая старыми шрамами, легко поддаётся острию. Одно резкое, точное движение — и алая кровь хлещет из рассечённого горла, заливая камень алтаря. Синтариэль падает вперёд, его тело замирает на алтаре в позе последней, абсолютной жертвы. Кровь растекается, попадая в вырезанные на камне руны, и алтарь начинает пульсировать багровым светом.
Храм погружается в мёртвую, звенящую тишину.
Малекит смотрит на тело, распростёртое на алтаре. Хеллеброн смотрит на Малекита. Они должны вынести вердикт.
Тишина в Великом храме Наггаронда становится осязаемой, когда однорукий эльф в обсидиановом доспехе выходит к гигантской статуе Кхейна. Багровый свет жаровен заливает его фигуру. Без лишних слов он вынимает свои парные клинки и швыряет их в священный огонь. Металл шипит и плавится, обращаясь в шлак. Следом летит багрово-пурпурный плащ, наполняя храм тяжёлым, удушающим запахом гниющих благовоний и старой крови.
Затем он срывает позолоченную маску-череп. Толпа аристократов на галереях с любопытством разглядывает увиденное. Под маской скрывается гротескная карта тайной жизни: провалены щёки, рассечены губы, кожа покрыта изысканными шрамами от ритуальных самобичеваний, а в глазах, лишённых ресниц, плещется безумие и неестественный пурпурный блеск Тёмного Князя. От него разит не духами, а тленом.
«Я был служителем Тёмного Князя… магистром культа Удовольствий. Я лгал всем вам! Но более всего я лгал тебе, Кроваворукий бог!» — его хриплый голос разносится под сводами.
Повернувшись к трону Малекита, он обрушивает удар интриги: он публично обвиняет Моргана в служении Слаанеш, называя его таким же еретиком и предателем. Шёпот на галереях становится похож на шипение змеиного гнезда. Морган остаётся недвижен, но взгляды инквизиторов и членов Совета теперь впиваются в его спину с новой, подозрительной силой.
Синтариэль подходит к Хеллеброн и простирает руку за её ритуальным кинжалом. Кровавая Королева вкладывает сталь в его ладонь, прошептав: «Не разочаруй меня». Поднявшись на алтарь, эльф приносит окончательную клятву, отрекаясь от Слаанеш, и одним точным движением вскрывает себе горло. Алая кровь хлещет на древние руны камня. Тело падает. Храм погружается в мёртвую, звенящую тишину.
Но Кхейн не отверг кающегося. В ослепительной алой вспышке, заставившей даже членов Совета прикрыть глаза, тело на алтаре содрогается. Синтариэль встаёт. Он обнажён, но цел. Исчезли шрамы, уродства и культя — левая рука цела и невредима. Но его кисти и предплечья до локтей окрашены в густой, несмываемый кроваво-красный цвет — метка Владыки Убийства.
Синтариэль пребывает в шоке, пока в его разуме, не слышимый никем иным, гремит божественный голос:
«Ты отдал мне своё сердце, однако твоя душа принадлежала другому. Я принимаю твою жертву, но отныне ты будешь жить и умирать во имя моё. Оступись, предай меня — и я верну себе своё, а твоя душа вернётся к твоему бывшему хозяину, чтобы быть сожранной и низвергнутой в небытие. Твоя душа остаётся истерзанной, истончённой твоими прошлыми ошибками. Омой её кровью с моим именем на устах, забирай жизни врагов и нечестивцев — и твоя душа восполнится. Тысяча жизней. Принеси мне их, и лишь тогда после смерти у тебя будет шанс избежать нечестивых лап своего бывшего хозяина».
⚔️ Малекит холодно наблюдает за чудом. «Боги сказали своё слово. Еретик очищен кровью и стал клинком в моей руке. Его душа истончена, но долг передо мной и Кхейном искупит её. Он будет убивать моих врагов». 🩸 Хеллеброн трепещет в религиозном экстазе, её глаза горят безумным огнём. «Кхейн принял жертву! Нечестивец стал праведником, орудием в Его руках! Иди и неси смерть, либо смерть заберёт тебя!» 🕷️ Морати скрывает хищную усмешку за бокалом вина. «Предал бога, но сохранить ли верность мне? Любопытная игра. А его обвинения в адрес укротителя… посеяли прекрасные семена паранойи. Соперничество было на виду, но зёрна сомнения всё равно посажены». 🛡️ Коуран одобрительно кивает, ценя абсолютную решимость. «Высшая форма преданности. Если он направит эту жертвенность на службу Королю-Чародею, он станет идеальным инструментом порядка». 🗡️ Тенеклинок из глубокой тени фиксирует итог. «Контракт с Кровавой Королевой исполнен безупречно. Изящное убийство самого себя. Достойно». 🔮 Иланья щурится, анализируя магический след воскрешения. «Божественное вмешательство. Редкое явление. Его душа теперь намертво связана кровью, это фундаментально меняет магическую структуру его существа». 🐾 Ракарт лишь пожимает плечами, теряя интерес. «Боги и их прихоти. Мне важнее звери и когти, а не воскресшие фанатики». 🌊 Локхир презрительно фыркает, крутя в руках кубок. «Проливать собственную кровь? Какая глупость. Матланн презирает таких. Кровь врагов, вот истинная валюта, а не этот театр мазохизма».
Среди претендентов реакция иная. Морган стоит с каменным лицом, но он чувствует, как аура подозрения Хеллеброн и её палачей теперь плотно окутывает его, обещая будущие проблемы. Сиррис холодно анализирует произошедшее, понимая, что баланс сил только что резко сместился. Лаэнир же сжимает кулаки, готовясь выйти к алтарю следом, зная, что планка жертвенности только что была поднята до божественного уровня.
После произошедшего Морати слегка улыбается, видя как её просьба исполнена претендентом. Радость Хеллеброн же видна невооружённым глазом: Синтариэль исполнил её волю и прошёл кровавой тропой до конца.
⏳ ПЕРЕДАЧА ХОДА
Кровь на алтаре ещё не успела остыть, а возрождённый служитель Кхейна уже уведён в покои. Боги ревниво смотрят с бронзовых пьедесталов, ожидая следующих даров.
Ход переходит к Лаэниру Предателю.
[Ожидание ответа от игрока Беспощадное Воинство (Лаэнир).]
Ondiris, (дополнительный ход — можно отправить сейчас или позже)
Когда отзвучали последние слова Чёрного Совета, и претенденты разошлись под грузом увиденного, Синтариэль не покинул Великий храм. Он знал, что его путь не завершён. Едва аристократы покинули галереи, к нему приблизилась одна из сестёр-ведьм — молчаливая, с глазами, полными фанатичного огня, — и жестом указала следовать за ней. Они миновали главный зал, прошли через узкую, высеченную в обсидиане дверь за статуей Кхейна и спустились в личные покои Кровавой Королевы.
Это было святилище внутри святилища. Небольшая комната, освещённая лишь багровыми жаровнями. Стены покрыты фресками, изображающими сцены великих жертвоприношений. Вдоль стен — стойки с ритуальным оружием, стеллажи со склянками крови и свитками. В центре, на возвышении, стояло простое, но массивное кресло из чёрного камня, на котором восседала Хеллеброн. Она была одна. Ни жриц, ни стражей. Только она и воскрешённый.
Синтариэль, всё ещё обнажённый, если не считать грубой ткани на бёдрах, опустился перед ней на одно колено. Его новые руки — живые, целые, но окрашенные в пульсирующий алый цвет — покоились на согнутом колене, и багровое сияние от них озаряло каменный пол. Хеллеброн долго смотрела на него, её глаза скользили по его телу, лишённому шрамов, по лицу, которое больше не скрывала маска, и, наконец, остановились на кровавых руках.
«Ты всё-таки сделал это», — произнесла она. Её голос звучал низко, с хрипотцой, но в нём не было насмешки. Только собственническое, почти интимное удовлетворение. «Я видела многих, кто кричал о верности Кхейну. Некоторые резали себя. Некоторые предлагали пленников. Но ты… ты предложил себя. Целиком. Без остатка. Ты умер на моих глазах, и Кхейн вернул тебя. Знаешь ли ты, что это значит?»
Синтариэль поднял глаза. В них горел ровный, тлеющий красный огонь. «Это значит, что я теперь принадлежу Ему. И тебе, Кровавая Королева. Ты вложила клинок в мою руку. Ты была свидетельницей моего отречения. Я — твой инструмент. Твой клинок. Направь меня».
Хеллеброн медленно поднялась с кресла. Она подошла к нему, и воздух вокруг неё, казалось, вибрировал от той самой ауры, что заставляет слабых падать ниц. Она провела когтистыми пальцами по его скуле, затем по плечу, и наконец взяла его правую руку — кровавую руку — и подняла её к свету жаровни. Багровое сияние усилилось, словно приветствуя хозяйку.
«Ты не просто инструмент, — прошептала она. — Ты — доказательство. Доказательство того, что гниль, которую сеет эта змея Морати, можно выжечь. Ты был её слугой. Ты знаешь их тропы, их тайные знаки, их убежища. Ты знаешь имена тех, кто носит маски при дворе, притворяясь верными. И теперь ты скажешь мне их все. А затем ты сам пойдёшь и принесёшь мне их сердца. Это и будет твоим настоящим служением».
Синтариэль склонил голову. «Я выпотрошу Культ Удовольствий изнутри, Кровавая Королева. Я знаю их лица. Я знаю их ритуалы. Я был одним из них. Я разорву их сеть нить за нитью. Никто не укроется — ни в тенях Гронда, ни в подземельях Клар Каронда. И Морган, и Морати, и все прочие будут принесены в жертву во славу Кхейна на твоём личном алтаре.».
Хеллеброн хищно улыбнулась, обнажив зубы. «Хорошо. Но тебе понадобится достойное обличие. Твои старые вещи сгорели — и прекрасно. Слаанеш не осквернит твою плоть больше никогда».
Она развернулась и подошла к дальнему стеллажу. С него она сняла аккуратно сложенную кольчугу — чёрную, воронёную, из мелких колец, которая текла в руках, словно ртуть. «Кольчуга Жертвоприношения. Её носил мой прежний чемпион, пока не пал в битве с демонами Хаоса. Она лёгкая, не стесняет движений, и — самое важное — оставляет твои руки открытыми. Каждый, кто увидит тебя в бою, увидит метку Кхейна. Пусть они знают, что на них смотрит сам Владыка Убийств».
Она бросила кольчугу ему в руки. Синтариэль поймал её и немедленно начал облачаться. Кольчуга села идеально, словно была выкована специально для него. Хеллеброн тем временем достала алый плащ — густого, кровавого цвета, с бронзовой застёжкой в виде сердца — и набросила его на плечи воина.
«Алый Плащ Искупителя. Пусть враги видят тебя издалека. Пусть они знают, что пощады не будет».
Следующей она сняла с подставки маску. Не глухую — другую. Это была верхняя половина шлема из кроваво-красного обсидиана, стилизованная под оскаленный череп. Лоб украшала вырезанная руна Кхейна — та же, что пульсирует на твоём пальце. «Алая Маска. Ты больше не прячешь лицо, но Кхейн должен видеть твои глаза, когда ты убиваешь. Эта маска не скроет твой гнев — она умножит его».
Синтариэль принял маску и закрепил её на лице. Красный обсидиан холодил кожу. Прорези для глаз идеально совпали с его новым, тлеющим взглядом.
Наконец, Хеллеброн вынула из ножен на стене два длинных изогнутых кинжала. Лезвия — чёрная эльтимаровая сталь, зазубренные с одной стороны, как пила. Рукояти — из отбеленной кости жертв, обмотанные красной кожей, в навершиях — крупные рубины, мерцающие в такт биению сердца. Она взвесила их в руках и протянула Синтариэлю.
«Кинжалы Кровавой Королевы. Выкованы в кузницах Хар-Ганета, закалены в крови новорождённых ведьм. Рубины в рукоятях настроены на жертвоприношения: когда ты убиваешь во имя Кхейна, они поют. Эти клинки не несут дешёвой магии Слаанеш. Они оставляют только чистую боль и чистую смерть. Они благословлены самим Кхейном, его силой и жаждой. Возьми их».
Синтариэль принял кинжалы. Ладони, окрашенные в алый, сомкнулись на рукоятях, и рубины наверший вспыхнули ярче, словно признав нового хозяина. Он поднялся с колена, теперь полностью облачённый — воин Кхейна с головы до пят, но с руками, обнажёнными до локтей, как вечное напоминание о его клятве.
«Я готов, Кровавая Королева, — произнёс он. Его голос, глухой и металлический, звучал с фанатичной твёрдостью. — Я выполню любую твою команду. Я найду каждого культиста. Я принесу тебе сердца Моргана, Морати и любого, кого ты назовёшь. Культ Удовольствий будет вырезан. Кхейн получит свою тысячу жизней. И Малекит получит Наггарот, очищенный от скверны Слаанеш».
Хеллеброн встала перед ним, её глаза горели безумным, экстатическим огнём. Она положила ладонь на его грудь, туда, где под кольчугой билось сердце, и прошептала: «Тогда иди. И пусть каждый твой удар будет молитвой. Пусть каждая капля пролитой тобой крови будет гимном Кхейну. А когда эта гнилая змея Морати поймёт, что её игрушки отбирают у неё одну за другой, передай ей, что это я послала тебя».
Синтариэль склонил голову в последнем поклоне, развернулся и покинул покои Кровавой Королевы. Кольчуга мягко звенела при каждом шаге, алый плащ струился за спиной, а рубины в рукоятях кинжалов пульсировали, предвкушая первую жертву.
Он вошёл в храм одним человеком, а вышел — орудием бога.
Обновленная анкета персонажа:
Имя: Синтариэль «Кровавые Руки» — Алая Длань Кхейна
Цвет: DarkRed #8B0000
Герб: ❤️🔥(Пылающее воскрешённое сердце)
Избранное божество: Кхейн, Владыка Убийств (истинное поклонение, скреплённое кровным контрактом). Бывший последователь Слаанеш; отрёкся публично на алтаре, принеся добровольно свою жизнь на заклание.
Душа: Принадлежит Кхейну по контракту, истерзана прошлым служением Тёмному Князю. Требует искупления через тысячу жизней, принесённых во славу Кроваворукого бога.
Новая внешность:
Возрождённый Синтариэль более не скрывает лица. Это классический лик тёмного эльфа — резкие, аристократические скулы, тонкие губы, прямой нос и острый подбородок, лишённые былых шрамов и уродства. Его глаза пылают ровным, тлеющим алым светом — в них больше нет пурпурного безумия Слаанеш, только фанатичная ярость и божественная воля. Длинные, иссиня-чёрные волосы спадают на плечи, часто небрежно перехваченные кожаным шнурком. Тело атлетичное, с прорисованными мышцами, бледная кожа безупречна и не несёт на себе ни единого изъяна, кроме главной метки: обе руки от локтей до кончиков пальцев навечно окрашены в густой, пульсирующий кроваво-красный цвет. Эта метка светится в такт биению сердца и источает слабое багровое сияние в присутствии врагов.
Новое снаряжение:
Алая Маска Кхейна: Вместо глухой золотой маски Слаанеш — открытый, но не менее пугающий шлем. Это литая алая маска, закрывающая верхнюю половину лица — ото лба до кончика носа, — оставляя открытыми нижнюю челюсть и пылающие глаза. Маска стилизована под оскаленный череп, но выполнена из кроваво-красного обсидиана с прожилками чёрного. На лбу выгравирована руна Кхейна. Она не скрывает эмоций, а усиливает их, превращая любое выражение лица в угрозу.
Кольчуга Жертвоприношения: Облегающая кольчужная броня из воронёной стали, покрывающая торс, плечи и бёдра. Кольчуга не стесняет движений, позволяя танцевать в бою с прежней грацией. Особенность: рукава кольчуги обрезаны на середине предплечья, полностью обнажая кровавые руки от локтей до пальцев — демонстрация метки Кхейна и вызов врагам.
Алый Плащ Искупителя: Тяжёлый плащ насыщенного алого цвета, скреплённый на левом плече бронзовой застёжкой в виде открытого сердца. Плащ окрашен натуральной краской из жертвенной крови — его цвет не случаен, он символизирует готовность проливать кровь во имя бога.
Кинжалы Кровавой Королевы: Парные длинные изогнутые кинжалы, вручённые лично Хеллеброн после возрождения. Лезвия из чёрной эльтимаровой стали, зазубренные с двух сторон для нанесения рваных ран. Рукояти из кости жертв, обмотанные настоящей кожей, в навершиях — крупные пульсирующие рубины, испускающие слабый багровый свет. Баланс идеален для парного боя. Клинки не несут магии Слаанеш; вместо пурпурного пламени они оставляют на плоти врагов только кровь, хлынущую из рваных ран.
Биография (обновлённая):
Бывший тайный магистр Культа Удовольствий в Клар Каронде. Годами вёл двойную жизнь, публично изображая верность Малекиту и Кхейну, а в подземельях устраивая оргии и жертвоприношения Слаанеш. Его величайшим преступлением было совращение и ритуальное заклание дипломатической миссии асуров с Ултуана. Явился на Испытания Чёрного Совета, чтобы обрести власть и расширить влияние культа.
Однако, в ходе испытаний его вера пошатнулась. Потеря левой руки в схватке с харибдой стала первым знаком. Осознав, что Слаанеш не дарует силы, а лишь истощает душу, Синтариэль совершил отчаянный акт: на алтаре Кхейна он публично отрёкся от Тёмного Князя, сжёг свои клинки и маску, обвинил другого культиста — Моргана, — и перерезал себе горло ритуальным кинжалом Хеллеброн. Кхейн принял жертву. Воскрешённый, с новой левой рукой и кровавой меткой навечно, Синтариэль стал истинным орудием Владыки Убийств. Его душа теперь связана кровным контрактом: тысяча жизней во славу Кхейна взамен на искупление и защиту от лап Слаанеш, который жаждет вернуть отступника.
Характер (обновлённый):
Прежнее садистское высокомерие уступило место суровой, фанатичной дисциплине. Синтариэль больше не считает войну «прелюдией к наслаждению» — теперь он видит в ней священный ритуал очищения. Он по-прежнему хладнокровен и расчётлив, но его действия направлены не на личное удовольствие, а на исполнение воли Кхейна. Он говорит мало, голос звучит глухо и металлически. В присутствии врагов его кровавые руки начинают светиться ярче — знак того, что Кхейн жаждет крови. Синтариэль несёт на себе бремя разорванной души: каждую секунду он помнит, что за малейшую слабость или предательство его сущность будет брошена обратно в лапы Слаанеш. Этот страх он превратил в оружие — абсолютную, несгибаемую волю к уничтожению врагов Кхейна, Малекита и Хеллеброн.
Новое изображение:
ХОД ЧЕТВЁРТЫЙ: СИРРИС ОБЪЯТАЯ БЕЗДНОЙ
Когда наступает её черёд, Сиррис выходит вперёд. Холод, исходящий от её бледной кожи и ледяного клинка, кажется, замораживает сам воздух в Обсидиановом зале. Она грациозно опускается на одно колено перед чёрным троном, а затем делает то, чего не ожидал никто — медленно снимает серебряную маску с жутковатой улыбкой. Под ней открывается лицо, чистое и прекрасное, но абсолютно, неестественно холодное, словно вырезанное из вечного льда северных пустошей.
«Владыка Малекит. Говорить лишнего — значит оскорблять ваше время. Я клянусь, что в ночь перед вашим вторжением над Прибрежным морем Ултуана падёт истинная Тишина. Ни одно вражеское заклинание не пересечёт пролив. Ни один сигнал тревоги не достигнет Ултуана… Их маги будут кричать в пустоту. Ритуал будет сложен, но я клянусь справиться, когда у меня будут необходимые ресурсы. И пусть награда будет соразмерна вашей воле».
Слова тяжёлым грузом падают на обсидиановый пол. Это не клятва верности, не обещание пролить кровь за своего господина. Это холодная, расчётливая сделка.
Малекит не меняет позы, но его разум, закалённый тысячелетиями предательств, мгновенно считывает подтекст. Чародейки и их верность… она принадлежит его матери, а не ему. Король-Чародей принимает эту сделку, ибо «Тишина» над морем — бесценный тактический актив. Но он не питает иллюзий: доверять этой женщине нельзя, её преданность куплена и направлена в Гронд.
Коуран Тёмная Рука сжимает древко алебарды так, что металл тихо скрипит. Для фанатичного воина, для которого долг и субординация — это религия, подобное поведение оскорбительно. Претенденты должны приносить клятву верности, а не торговать заклинаниями, как купцы на базаре Каронд-Кара. В его глазах Сиррис только что доказала свою ненадёжность как солдата.
Хеллеброн презрительно кривит губы. Последователи Гекарти… они всегда торгуют магией вместо того, чтобы честно проливать кровь во славу Кхейна. Паршивая порода интриганок, чьи клятвы растворяются в воздухе быстрее, чем её ледяные руны. Её мысли злобно метались, утопая в презрении к сомнительным последователям Гекарти, к себялюбивым последователям Атарти и опасным последователям Эрет-Хиал, которые стремятся заменить Кхейна Бледной Королевой, сделав из Малекита её чемпиона. Тенеклинок же, скрытый в тенях, напротив, находит предложение чародейки весьма практичным. Ослеплённые и оглохшие маги Ултуана — идеальная мишень для его убийц.
Вернув маску на лицо, Сиррис отступает на раут, избегая пустой светской болтовни, но не упуская возможности использовать «подходящие инструменты». Она направляется к Морати.
Сиррис склоняет голову в почтительном, но не раболепном поклоне ученицы перед основательницей школы. «Матриарх. Ваша магия пахнет не только Дхар, но и чем-то более изящным… Древним. Гронд научил меня различать слои», — тихо произносит она. Морати одаривает её хищной, довольной улыбкой. Матриарх оценила и уважение, и практичность чародейки, хотя и мысленно отметила, что отсутствие прямой клятвы Малекиту лишает Сиррис шанса стать его личным инструментом. Но для самого Культа Удовольствий и Тёмного Конвента эта «искательница пустоты» — прекрасное приобретение.
Затем Сиррис подходит к Иланье. Верховная чародейка уже готова была одарить её холодным высокомерием, но Сиррис начинает тонкую игру. Ведя банальный разговор о сплетнях и моде, она небрежно проводит пальцем по ободу хрустального кубка. На стекле мгновенно проступают инеистые, тающие магические руны, несущие в себе отпечаток той самой «пустоты», о которой шепчутся в кулуарах. Глаза Иланьи загораются жадным, исследовательским огнём. Предложенный ритуал и эта демонстрация силы полностью завладевают её вниманием. Ученица умна, и её секреты стоят того, чтобы их раскрыть… или вырвать.
Ракарт и Локхир лишь равнодушно провожают её взглядами: магия, которая не рвёт плоть и не приносит золото, им не интересна.
Завершив свои дела с чародейками, Сиррис бросает мимолётный, оценивающий взгляд на остальных претендентов. Ловкач с пурпурными клинками, полководец с ожогами, уродливый предатель и укротитель без шрамов. Четверо мужчин, каждый со своей историей. Но для Объятой Бездной в них нет ничего привлекательного. Лишь соперники, чьи амбиции рано или поздно столкнутся с её льдом.
⏳ ПЕРЕДАЧА ХОДА
Лёд Сиррис растаял в кубках чародеек, а её сделка с Королём-Чародеем уже внесена в невидимые гроссбухи Наггаронда. Круг претендентов почти замкнут.
Ход переходит к последнему участнику: Моргану «Разводчику Гидр».
[Ожидание ответа от игрока SadFrog (Морган).]
SadFrog,
Ondiris,
Верить в одного из Богов Хаоса, и при этом не иметь тяги к излишествам и извращениям, мало кто мог себе позволить. Само по себе признание в поклонении тому кто даже не обращал на тебя внимания было сродни молитвам насекомых перед человеком. Насекомых, которые очень сильно не хотя испытать на себе любое воздействие со стороны своего божества. И все же в этом был и явный плюс, ритуальные церемонии и подвальные сборища, научили Моргана тому что желает видеть перед собой правитель. Две трети раболепия, пятая часть уважения, немного заискивания и совсем немного, буквально щепотку дерзости. Той самой дерзости, которая едва блестит в глазах, но дает понять смотрящему, что пред ним совсем не сломленное существо. Это то чего не хватало местной прислуге в своей серости и унынии сливавшейся со стенами.
Вытянувшись перед троном, а иначе как падением ниц его поклон и нельзя было назвать, эльф буквально растянулся на ковре во всю длину почти касаясь основания трона Малекита своей головой. Еще бы пара сантиметров и его тело бы просто лежало на полу, но была важна та самая черта приличия за которую Морган не переступил. Его руки сдернули с себя плащ, обнажая спину перед королем-чародеем.
— Владыка Малекит, я сотни лет берег свое тело ради этого, в искренней надежде получить первую рану именно от Вас и добыть еще сотню в бою с Вашими недругами. Клянусь своим телом, родовым именем и сердцем десятиголовой гидры, что к Вашему вторжению подготовлю по истине боевое оружие. Морского Кракена, легендарное существо, над которым даже Матланн, не будет властен. Не найдется зверя страшнее него и покорней чем он Вам Король-Чародей Малекит.
Выждав до конца церемонии клятвы, эльф с грациозностью удалился, не забывая кланяться чуть ли не на каждом шагу. И если первые десять поклонов были обращены лично к Малекиту, то чем Морган становился дальше от него, тем более разные эльфы их получали. Несколько глубоких преклонений перед Хелеброн, ровно один церемониальный для Коурана, едва заметный кивок конкуренту Ракарту и наконец, весьма чувственный поклон для Морати, по завершении которого эльф даже позволил себе едва заметно подмигнуть ей. Это было его знаменитое еле уловимое подмигивание, которое в случае неудачи легко можно было списать на рябь воздуха. Какие же двери открывал этот жест в случае успеха и вовсе лучше не вспоминать.
На раут эльф прибыл чуть позже всех остальных что не помешало ему тут же присоединиться к веселью. О нет, разговорные интриги и временные союзы мало интересовали Моргана, все своё внимание устремившего на другую цель. В конце концов какой был смысл сейчас улыбаться тому, кому ты завтра с удовольствием воткнешь кинжал в бок. Или толкнешь в спину, или наступишь сверху, в любом случае способов обойти конкурентов было неисчислимое множество. Сегодняшний вечер был не для дипломатии, он был целиком и полностью посвящен отдыху и развлечению. Щелкнув кнутом одного из прислуживающих рабов, эльф тут же вылил на другого целую бутылку дорогого вина, предавая светскому вечеру оттенок безумия. Многие из дворян могли фыркнуть от такой безвкусицы, но какая в этом была разница если ЕМУ эта безвкусица нравилась. В конце концов ничего не пробуждает волю к жизни так, как наблюдение за тем чью жизнь ты можешь оборвать в любую секунду. Для полноты картины не хватало только дуэли насмерть прямо посреди зала. Оглядываясь в поисках соперника на это занятие, Морган неожиданно для себя обнаружил стоящую рядом прелестную эльфиечку, в объятиях которой его и найдут на следующее утро. Никто не сможет точно сказать, когда они именно пропали со встречи, но все будут клясться что не больше, чем пять минут назад.
ХОД ПЯТЫЙ: МОРГАН «РАЗВОДЧИК ГИДР»
Последним к трону выходит Морган. Его подход — это не марш воина и не грация танцора, а тщательно отрепетированное падение ниц. Эльф буквально растягивается на холодном ковре во всю длину, его обнажённая спина выставляется напоказ, а голова почти касается основания чёрного трона. Он играет на грани, смешивая раболепие с щепоткой дерзости, полагая, что эта театральность выделит его из серой массы просителей.
«Владыка Малекит, я сотни лет берёг своё тело ради этого, в искренней надежде получить первую рану именно от Вас… Клянусь своим телом, родовым именем и сердцем десятиголовой гидры, что к Вашему вторжению подготовлю поистине боевое оружие. Морского кракена, легендарное существо, над которым даже Матланн не будет властен!»
Малекит смотрит на простёртую фигуру с абсолютным, леденящим безразличием. Король-Чародей не меняет своего мнения об этом укротителе: тот, кто унижается столь откровенно, недостоин вести армии. Но раз выскочка сам напрашивается на шрам от руки Владыки Наггарота — он его получит. Малекит медленно сжимает рукоять «Разрушителя». Тихое, шипящее заклинание на чёрном наречии срывается с его скрытых губ, наполняя сталь призрачным, тошнотворным огнём Дхар.
Удар обрушивается на спину Моргана. Это не просто рассечение плоти — это жгучая, разъедающая магия, которая выжигает клеймо на самой душе эльфа. Крик чистой, незамутнённой агонии Моргана эхом разносится по Обсидиановому залу, заставляя пламя в жаровнях испуганно дрогнуть. На его безупречной спине остаётся уродливый, дымящийся ожог. Несколько рабов-друхиев тут же подбегают, помогая опустошённому, дрожащему Моргану подняться, пока он из последних сил, стиснув зубы, пытается продолжить свои нелепые поклоны.
Отступая, Морган раздаёт поклоны направо и налево. Глубокие преклонения перед Хеллеброн, церемониальный кивок Коурану, пренебрежительный жест в сторону Ракарта. И, наконец, чувственный, почти непристойный поклон Морати, завершающийся едва уловимым подмигиванием. Матриарх лишь лениво щурится: звук его агонии приятно усладил её слух, и для утех в культе Удовольствий этот сломленный красавец вполне сгодится. Хеллеброн хищно улыбается — кровь и боль всегда радуют Кровавую Королеву. Локхир тихо смеётся под шлемом: он с радостью доставит этого глупца к водам Ултуана, чтобы лично наблюдать, как кракен переломит его пополам. Лишь Ракарт смотрит на Моргана с нескрываемым презрением: просить шрам от короля, а не от когтей зверя — позор для ремесла укротителя.
На раут Морган является с опозданием, но тут же врывается в веселье с грацией безумца. Щелчок кнута по спине пробегающего раба, вылитая бутылка дорогого вина на голову другого слуги — он наслаждается властью над теми, чью жизнь может оборвать в любую секунду. Интриги и союзы его не интересуют. Найдя среди гостей прелестную эльфийку, чьи глаза обещают восхитительные пытки и наслаждения, Морган растворяется с ней в тенях коридоров Наггаронда, оставляя за собой шлейф из разлитого вина, крови рабов и сладостного безумия.
ШАГ 4: РАЗВЯЗКА ИСПЫТАНИЯ ВЕРНОСТИ
Жаровни в Обсидиановом зале догорают, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Рабы, пережившие этот вечер, уносят тела тех, кому не повезло попробовать не то вино или не тот кусок мяса. Пир окончен. Клятвы даны, сделки предложены, первые маски сорваны, а первые шрамы — нанесены.
Чёрный Совет подводит итоги. Синтариэль попытался сыграть на эстетике и гордыне, впечатлив Хеллеброн и получив снисходительный кивок Морати, но его отсутствие поклона и пустое бахвальство на пиру вызвали холодное раздражение у Коурана и скуку у Малекита. Энрилсей проявил себя как грубый, но верный солдат, заслужив одобрение Малекита и Коурана, однако его неуклюжие попытки торговаться с Локхиром и Иланьей вызвали лишь насмешки и отвращение Морати. Лаэнир доказал свою стойкость, пролив кровь и предложив грубую мощь, что пришлось по вкусу Малекиту, Хеллеброн и Локхиру, но его самонадеянность в обращении со слугами Ракарта настроила Повелителя Зверей против него. Сиррис выбрала путь холодной сделки, чем оскорбила воинскую честь Коурана и фанатизм Хеллеброн, но её магические таланты и верность Гронду снискали ей горячую поддержку Морати и Иланьи. Морган же превратил священную церемонию в фарс, получив клеймо на душу от самого Короля-Чародея, чем окончательно разочаровал Ракарта, но развлёк своей агонией Морати и Хеллеброн.
📊 СИСТЕМНЫЙ БЛОК ПАМЯТИ: ОТНОШЕНИЯ СОВЕТА
🩸 СОСТОЯНИЕ ПРЕТЕНДЕНТОВ
Все пять претендентов пережили Испытание Верности. Чёрный Совет удаляется в свои чертоги, чтобы плести интриги на основе услышанных клятв. Вскоре же прольётся больше крови.
ИНТЕРЛЮДИЯ: СЛАДОСТНЫЕ ТЕНИ
ТЕНИ НАД СИНТАРИЭЛЕМ
Пока Синтариэль наслаждается ролью наблюдателя в тени колонны, воздух вокруг него сгущается от дурманящего аромата лотоса и крови. Морати уже начинает сплетать первые сети интриг. К концу раута матриарх плавно скользит по залу, её движения лишены усилий, словно сама реальность расступается перед её совершенством. Взяв на ходу два бокала с густым, тёмным вином, она подходит прямо к претенденту.
«Мой верный последователь, ты неплохо начал. Но если ты хочешь большего — а я очень на это надеюсь, — то потребуется нечто большее. Ты не единственный представитель культа Удовольствий здесь».
Морати подсаживается ближе. Синтариэль чувствует её горячее, пахнущее амброй дыхание на своём лице, скрытом золотой маской. Её рука с длинными чёрными когтями начинает нежно, но властно касаться его ноги сквозь тяжёлую ткань плаща.
«Однако я могу наградить только достойного, только лучшего. Найди способ опозорить Моргана в глазах других членов Совета, и моими стараниями ты будешь соизмеримо вознесён в их глазах».
Матриарх наклоняется ещё ближе, её идеальные губы почти касаются уха Синтариэля, когда она шепчет:
«И чем изысканнее ты это сделаешь, тем выше будет моя личная награда».
Её рука скользит по внутренней части бедра Синтариэля. Тёмная магия Дхар, смешанная с эссенцией Слаанеш, краткой, ослепительной вспышкой противоестественного удовольствия проносится по нервным окончаниям претендента, заставляя его тихо, почти незаметно вздохнуть сквозь прорези маски. Затем Морати встаёт и возвращается на своё место как ни в чём не бывало, оставив Синтариэля размышлять над её ядовитым предложением, пульсирующим в его жилах.
ТЕНИ НАД СИРРИС
В другом конце зала Сиррис ведёт свою тонкую игру, демонстрируя ледяные руны на хрустале. Но Иланья во время раута внезапно становится более серьёзной. Её пурпурные глаза, доселе скользившие по залу, впиваются в Объятую Бездной с хищным фокусом исследователя, прерывая малозначительную беседу.
«Ты достойная дочь Тёмного Конвента, однако в моей власти дать тебе больше. Новые знания в магии, редкие артефакты или просто несколько нужных слов на ухо влиятельным членам Совета вместе с моей благодарностью за услугу. Тот искалеченный эльф получил много даров… магических даров, весьма необычных и ценных. Узнай, откуда они, узнай, кто автор этого небольшого шедевра, и поведай мне».
Лишь сейчас Сиррис замечает, что пурпурный кристалл на вершине посоха Иланьи сиял ровным, пульсирующим светом. Магия Тёмного Ветра заставляла тени вокруг них слегка дрожать, создавая акустический вакуум и заглушая этот разговор для любых посторонних ушей, даже для слуха Тенеклинка. Как только последние слова были произнесены, кристалл погас. Иланья, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла на своё место, оставив Сиррис с новым, опасным заданием.
ТЕНИ НАД МОРГАНОМ
После раута незнакомая, обворожительная эльфийка начала водить Моргана по запутанным, тёмным коридорам цитадели, обещая отвести в свои покои для продолжения их игр. Укротитель, всё ещё ощущающий фантомную боль от клейма Малекита, следовал за ней, предвкушая новые извращения. Однако через несколько поворотов она внезапно словно растворилась в тенях, а на её месте столь же внезапно, из самой тьмы, появилась Морати.
«Не заставляй меня ждать».
Матриарх двинулась дальше по коридорам к своим величественным покоям, не оглядываясь, зная, что жертва последует за ней. Когда Морган устремился вслед за плавно скользящей Морати, он в итоге вышел к её массивным дверям и вошёл внутрь.
Морати сразу же поцеловала Моргана — поцелуй, полный крови и тёмной магии, а затем пригласила в огромную, застланную шёлками и мехами постель. Там она связала его прочными, пропитанными магией лентами, устроив небольшое развлечение для них обоих. Воспоминания о его крике агонии в Обсидиановом зале будоражили Морати, и она сладостно, методично истязала идеальное тело Моргана, упиваясь стонами, в которых боль и экстаз сливались воедино. Во время этого действа, проводя зазубренным кинжалом по его груди, она сделала ему предложение:
«Мой сладостный последователь, если ты жаждешь большего — а я очень на это надеюсь, — то потребуется провести игру иного толка. Ты не единственный представитель культа Удовольствий здесь».
Истязания стали серьёзнее. Мягкие, дразнящие касания кинжала сменились хлёсткими, оставляющими глубокие рубцы ударами плети из жил дракона. Морган извивался, а Морати продолжала, её голос звучал как сладкая песня над эшафотом:
«Однако я могу наградить только достойного, только лучшего. Найди способ опозорить Синтариэля в глазах других членов Совета, и моими стараниями ты будешь соизмеримо вознесён в их глазах».
Морати наклоняется над связанным Морганом, её губы почти касаются его уха, когда она шепчет:
«И чем изысканнее ты это сделаешь, тем выше будет моя личная награда».
Наигравшись вдоволь и утолив свою жажду контроля, она нежно провела ладонью, сияющей фиолетовым светом Дхар, по его изрезанному телу. Свежие раны от плети и кинжала начали затягиваться, исчезая с кожи Моргана без единого шрама. Все, кроме одной — той, уродливой, дымящейся отметины на спине, что оставил её сын, Король-Чародей. Этот шрам Морати трогать не стала; он был напоминанием о месте Моргана в иерархии Наггарота. Затем она срезала кинжалом шёлковые ленты, которыми Морган был привязан к кровати, и тот, шатаясь, покинул её покои, унося с собой задачу и жгучую память о её милости.
___
ИСПЫТАНИЕ ВТОРОЕ: КРОВАВЫЙ ПЕСОК АРЕНЫ
Претендентов уводят в другую часть города. Тяжёлые железные решётки с грохотом опускаются, отрезая путь к отступлению. Стены арены зверинца Наггаронда уходят высоко в небо, покрытые засохшими чёрными потёками крови и глубокими царапинами от когтей чудовищ. Воздух здесь густой, тяжёлый от запаха мускуса, гниющей плоти и первобытного страха. На высоких трибунах, укрытых от холодного ветра шкурами и балдахинами, восседают аристократы Наггарота. Они не приветствуют претендентов аплодисментами — их приветствие это хищный гул, предвкушение того, как амбициозные выскочки будут разорваны на куски.
В центральной ложе, возвышающейся над ареной, заседают члены Чёрного Совета. Ракарт, хозяин этого места, лениво поглаживает хлыст, его глаза горят собственническим огнём. Сегодня слова и интриги не имеют значения. Сегодня говорит лишь грубая сила, хитрость и воля к жизни.
«Клятвы, данные в тени, легко нарушить, — голос Малекита, усиленный магией, перекрывает рёв толпы и рычание зверей в подземных клетках. — Но здесь, на кровавом песке, ложь невозможна. Вы столкнётесь с кошмарами Наггарота. Убейте их. Сломите их. Или умрите, доказав, что вы были недостойны даже дышать одним воздухом с моим Советом. Выживите — и вы докажете своё право на власть».
«Эти твари — прекрасны, хоть и юны, — холодно произносит Ракарт, его голос скользит по арене. — Они не знают жалости и не ведают страха. Не думайте, что я буду скорбеть, если они разорвут вас на части. Покажите мне свою силу, или станьте их кормом».
«Пусть песок напьётся досыта! — вторит ему Хеллеброн, вскакивая с места. — Кхейн требует жертв! Пролейте кровь чудовищ или отдайте им свою!»
Тяжёлые цепи натягиваются, и массивные врата первой клетки со скрежетом ползут вверх. На арену первым вызывается Лаэнир Предатель. Его противник — юный чёрный дракон. Даже молодой, этот ящер размером с карету, его чешуя чернее беззвёздной ночи, а из пасти сочится едкий, теневой дым, разъедающий камень. Зверь фиксирует свой рептильный взгляд на уродливом эльфе, издавая низкий, вибрирующий рык, от которого дрожит песок под ногами.
⚔️ ХОД ПЕРВЫЙ: ЛАЭНИР ПРЕДАТЕЛЬ
Врата за спиной Лаэнира захлопываются. Он остаётся один на один с порождением тьмы. Юный чёрный дракон расправляет кожистые крылья и делает первый шаг к претенденту, его когти впиваются в песок.
Опишите свои действия, тактику и использование снаряжения или магических протезов. Как вы встретите этот натиск?
[Ожидание ответа от игрока Беспощадное Воинство (Лаэнир).]
Беспощадное Воинство,
Ondiris,
Лаэнир вышел на арену со своей алебардой. Он привык сражаться с крупными тварями, так что размер дракона ему как раз.
Кроме того, Лаэнир пропитан запахом Среброкрыла, своего лунного дракона, а Среброкрыл — не юная особь, а взрослый самец дракона.
Эльф и юный чёрный дракон начинают медленно двигаться по кругу, не сводя глаз друг с друга. Запах, исходящий от Лаэнира, сбивает монстра с толку. Дракон расправляет крылья, чтобы казаться больше; эльф выставляет вперёд сверкающее лезвие алебарды, похожее на жало.
Дракон несколько раз пытается броситься вперёд, но все попытки какие-то неуклюжие: слишком велик страх ящера напороться грудью на сверкающее лезвие эльфийской алебарды. Лаэнир пока не предпринимает попыток ударить, только защищается. Видно, что он не хочет навредить ящеру, потому что будущий дракон любой породы — это слишком ценный актив, чтобы превращать его в расходный материал для гладиаторских развлечений.
Наконец ящер вздыхает полной грудью и плюёт кислотой в эльфа. Это, разумеется, не полноценное дыхание дракона, сметающее целые отряды, а просто ядовитый плевок.
Лаэнир становится вперёд левым боком, выставляет вперёд изуродованную и покрытую вязью магических татуировок часть тела, а голову прикрывает металлической кистью руки.
Дракон тут же бросается вперёд, думая, что эльф уже выведен из строя, но Лаэнир стремительно разворачивает корпус и бьёт лезвием алебарды ящера прямо в голову.
Ящер роняет голову на песок арены и ревёт от боли. Но крови нет. Лаэнир ударил лезвием плашмя. Как уже было сказано: дракон — ценнейшее оружие, символ мощи эльфийской расы, а не скот для забоя.
Эльф разрывает испорченную и разъедаемую кислотой одежду и оголяет торс. Вся его мощь и всё его уродство становятся видны. Он снова со скрежетом сжимает свою стальную ладонь, что вызывает мерцающее переливание рун на его теле. Кислота с шипением испаряется с кожи, а ожоги от неё затягиваются.
Лаэнир делает это таким образом, чтобы дракон видел происходящее.
— Ты не причинишь мне вреда, — наконец говорит эльф, обращаясь к молодому монстру. Голос из искорёженного тела идёт хриплый, чем-то похожий на утробный рык. — Тебе это просто не под силу, мал ещё. Но и отступать после первого пропущенного удара ты не станешь, иначе какой же ты дракон. Продолжим.
Дракон бросается вперёд с открытой пастью, пытаясь укусить эльфа, но Лаэнир парирует попытку при помощи алебарды, а затем бьёт ящера стальным кулаком в голову. Дракон отступает, фыркая от боли и ярости.
Наконец, он взлетает и атакует с воздуха. Лаэнир вынужден прыгать и кувыркаться по арене, уклоняясь от ядовитых плевков и ударов хвоста.
В ярости уставший дракон с воздуха пикирует на эльфа, сбивает его с ног и пытается разорвать зубами. Лаэнир выставляет вперёд локоть изувеченной левой руки и позволяет ящеру укусить её.
Что-то меняется, когда кровь эльфа попадает монстру в пасть. Дракон замедляется, почти замирает, прекращает попытки атаковать или терзать плоть. Его взгляд встречается со взглядом эльфа.
— Почувствовал? — спрашивает Лаэнир. Он довольно скалится, обнажая свои уродливые стальные зубы. — Пробуй, не стесняйся.
Дракон языком пробует кровь асура, которая сочится сквозь зубы. Лаэнир активирует свои руны сжатием кулака. Волна тёмно-фиолетовой энергии пробегает по татуировкам эльфа, а затем… переносится на тело дракона и пробегает по нему.
Монстр немедленно отпрянул и забился на песке. Но не в агонии, а в чём-то сродни экстазу. Он расправляет крылья, роет песок, набирает воздух в грудь, ревёт. Дракон кажется как будто чуточку крупнее. Или это обман зрения? Непонятно.
Лаэнир медленно поднимается и отряхивается от песка. Раны от зубов юного ящера затягиваются на его руке, как и все прочие раны до этого.
Он подходит к дракону и кладёт стальную ладонь ему на голову. Дракон успокаивается и принимает позу, демонстрирующую не покорность, а скорее готовность к совместной работе. Лаэнир поглаживает ящера по голове, осматривает его рога, зубы, крылья, туловище, хвост.
— У тебя может быть большое будущее, — говорит эльф дракону.
ХОД ПЕРВЫЙ: ЛАЭНИР ПРЕДАТЕЛЬ
Тяжёлые врата со скрежетом ползут вверх, и на пропитанный кровью песок выходит Лаэнир Предатель, сжимая алебарду. Из соседнего загона, разрывая цепи, выскальзывает юный чёрный дракон. Лаэнир рассчитывал, что запах его собственного лунного дракона, Среброкрыла, собьёт ящера с толку. Но высокомерные драконы Каледора и их чёрные собратья связаны узами древней ненависти. Чужой, доминирующий запах самца не пугает молодого хищника — он приводит его в состояние территориальной, слепой ярости.
Дракон бросается вперёд. Лаэнир выставляет алебарду, и остриё находит щель между чешуйками на груди чудовища, но инерция удара позволяет ящеру пустить в ход когти. Три глубокие борозды располосовали правую руку эльфа. Дракон отскакивает и, раздувая шею, извергает струю едкой, дымящейся кислоты. Лаэнир подставляет изуродованную левую руку и торс. Металл протеза шипит, а магические руны на его коже судорожно вспыхивают, нейтрализуя яд, но оставляя фантомную боль в нервных окончаниях.
Когда дракон идёт в новую атаку, Лаэнир пытается оглушить его, ударив древком и плоскостью лезвия по голове. Но алебарда — не боевой молот. Удар лишь встряхивает массивный череп ящера. В ответ чудовище с рёвом бьёт лапой, и три новых, глубоких раны появляются на груди претендента, окрашивая песок в алый цвет. Лаэнир стискивает стальные зубы, активируя руны: плоть с шипением начинает затягиваться, но свет татуировок заметно тускнеет, а боль остаётся.
Бой превращается в кровавый танец. Дракон взмывает в небо, осыпая арену кислотными плевками и ударами хвоста. Один из плевков задевает левое бедро Лаэнира, оставляя болезненный ожог. Наконец, ящер пикирует, сбивая эльфа с ног и вцепляясь мёртвой хваткой в его левую руку, раздирая живую плоть под металлом. Кровь асура наполняет пасть дракона. В этот миг Лаэнир сжимает кулак, и волна тёмно-фиолетовой, тошнотворной энергии устремляется прямо в глотку чудовища.
Лаэнир поднимается, готовый положить руку на голову поверженного зверя и провозгласить свою власть. Но магия и боль оказались слишком велики. Юный чёрный дракон, захлёбываясь собственной яростью и животным ужасом, шипит, отползает в самый дальний, тёмный угол арены и прижимается к решётке. Он не покорён. Он сломлен страхом и ненавистью. А на теле Лаэнира мерцающие руны испускают последнюю искру и гаснут навсегда, превращаясь в безжизненные, тусклые шрамы. Его магическая сила опустела.
Малекит наблюдает за происходящим сквозь узкие прорези железной маски. Сила воли, позволяющая выстоять против дракона и заставить его отступить в ужасе, достойна уважения. Но Король-Чародей не может игнорировать то, что увидел. Магия в руках эльфа-мужчины. Древнее, проклятое пророчество гласит, что именно эльф-маг однажды принесёт ему погибель. Откуда у этого калеки такие руны? Кто их создатель? Любопытство Малекита теперь смешано с параноидальной настороженностью.
Коуран Тёмная Рука холодно кивает. Тактика претендента была проста, но эффективна. Он выжил, нейтрализовал угрозу и не позволил оторвать себе конечности. Для капитана Чёрной Стражи этого достаточно, чтобы признать бой успешным.
Ракарт довольно щурится, наблюдая, как могучий ящер дрожит в углу. Повелитель Зверей видит не просто выживание, а абсолютное доминирование воли. Заставить дракона испытывать первобытный ужас — это признак истинного укротителя. Этот уродливый эльф доказал, что его дух крепче чешуи.
Хеллеброн жадно вдыхает запах пролитой крови, её лицо искажается в экстатической улыбке. Боль была доставлена, кровь пролита — Кхейн удовлетворён, пусть оба и выжили. Морати же лениво откидывается на спинку кресла, её лицо выражает лишь зияющую скуку. Грубая сила, отсутствие изящных хитростей и предсказуемый финал — Матриарх это не впечатлило. Локхир зевает, крутя в руках трофейную монету: зрелище было неплохим, но не стоящим его золота.
В глубоких тенях трибун Иланья и Тенеклинок обмениваются молчаливыми взглядами. Их не интересует сам Лаэнир. Их взгляд прикован к его потускневшим рунам. Убийца и чародейка жаждут узнать, чей разум способен создавать подобные оковы для плоти и магии.
⏳ ПЕРЕДАЧА ХОДА
Лаэнир, шатаясь, покидает арену под гул толпы. Его раны затянуты, но боль и истощённые магией мышцы напоминают о цене выживания. Рабы спешат очистить песок от крови и кислоты, готовя арену для следующей жертвы.
На песок выходит Синтариэль «Пурпурные Клинки». Врата напротив открываются, и на арену вываливается молодая харибда — гротескное создание с огромной пастью и несколькими щупальцами по бокам, усеянных шипами и клыками.
[Ожидание ответа от игрока Avallon (Синтариэль).]
Ondiris,
Тяжёлые врата со скрежетом поднимаются, и Синтариэль ступает на кровавый песок арены. Но он не идёт — он плывёт. Каждое его движение — это плавный, гипнотический перекат мышц под обсидиановой сталью, каждый шаг — нота в безмолвной, смертоносной мелодии. Его багрово-пурпурный плащ, пропитанный ароматом редких масел и старой крови, оставляет за собой дурманящий шлейф, который достигает даже нижних ярусов трибун. Позолоченная маска-череп не выражает эмоций, но в том, как он слегка наклоняет голову, разглядывая мечущуюся в клетке харибду, читается не страх, а холодное, оценивающее любопытство художника перед чистым холстом.
С другой стороны арены, с грохотом ломая деревянные засовы, на свободу вырывается харибда. Молодая, но уже смертоносная, она представляет собой клубок извивающихся щупалец, усеянных присосками с мелкими зубами, и массивной пасти, способной перекусить эльфа пополам. Её единственный, налитый кровью глаз вращается в глазнице, пытаясь сфокусироваться на неподвижной фигуре. Зверь издаёт пронзительный, клокочущий визг и, вздымая фонтаны песка, бросается в атаку.
Синтариэль не двигается с места. Он ждёт. Когда до столкновения остаются считанные метры, и зловонное дыхание твари уже касается его плаща, он одним плавным, почти ленивым движением выхватывает из ножен парные клинки. Пурпурное пламя с тихим шипением разгорается на лезвиях, отбрасывая зловещие блики на золотую маску. Начинается танец.
Первое щупальце, толстое как корабельный канат, рассекает воздух, целясь в голову. Синтариэль не уклоняется — он слегка, почти незаметно поворачивает корпус, и щупальце проносится в миллиметре от его шлема. В этот же миг его правый клинок взлетает в коротком, экономном движении, и кончик лезвия вспарывает кожистую плоть. Порез неглубокий, но по телу харибды прокатывается первая судорога — смесь боли и того непередаваемого, парализующего экстаза, что несёт в себе пурпурное пламя.
Атака следует за атакой. Харибда, впадая в ярость, обрушивает на эльфа град ударов. Два, три, четыре щупальца хлещут одновременно, пасть клацает в опасной близости. Но Синтариэль не сражается — он танцует. Его движения минимальны и идеально выверены. Он перетекает из одной стойки в другую, проскальзывая под бьющими конечностями, словно его тело лишено костей. Каждый его ответный взмах — это не грубый рубящий удар, а изысканный, хирургический надрез. Он не отсекает щупальца, не калечит тварь. Он метит её. Десятки тонких, горящих пурпуром линий покрывают шкуру харибды, создавая на ней жуткую, светящуюся вязь.
С трибун доносится хищный гул. Аристократы, повидавшие сотни кровавых схваток, узнают в этом не просто бой, а искусство. Хеллеброн подаётся вперёд, её ноздри раздуваются, втягивая запах палёной плоти и экзотических масел, доносящийся с арены. Малекит наблюдает молча, но его взгляд прикован к тому, как претендент контролирует каждую секунду схватки. Ракарт хищно улыбается, видя, что его питомцу не наносят непоправимого вреда.
Танец длится минуту, другую. Харибда уже не атакует с прежней яростью. Её движения становятся дёргаными, хаотичными. Экстатический яд пурпурного пламени, накопившись в её крови, начинает действовать. Рёв сменяется хриплым, растерянным воем. Зверь, впервые в своей жизни, испытывает нечто, чего не может понять — наслаждение, смешанное с болью, которое ломает его волю, превращая ярость в замешательство. Она кружится на месте, хлещет хвостом по песку, и в этот момент наступает время для финального акта.
Синтариэль останавливается. Он опускает клинки, подставляя себя под возможную атаку. Это осознанный, смертельно опасный жест. Харибда, увидев неподвижную цель, издаёт утробный клёкот и, собрав последние силы, выбрасывает вперёд свою массивную пасть. В этот миг эльф делает шаг навстречу.
Он не уклоняется. Левая рука в обсидиановой перчатке взлетает вверх, упираясь в верхнюю челюсть зверя, не давая пасти захлопнуться. Мышцы трещат от нечеловеческого напряжения. Одновременно с этим правый клинок, объятый ослепительным пурпурным пламенем, вонзается не в глаз и не в мозг, а в мягкое нёбо, в самое средоточие нервных узлов. Синтариэль направляет в этот удар всю свою волю.
Пурпурное пламя на лезвии вспыхивает с утроенной силой, перекидываясь на плоть харибды. По арене проносится низкий, вибрирующий гул. Это не магия смерти — это чистая, незамутнённая эссенция парного оружия, пропущенная через клинки и многолетние тренировки в тайных залах Культа Удовольствий. Чудовищный коктейль из агонии и экстаза, в тысячи раз сильнее того, что был на лезвиях, единой волной захлёстывает нервную систему твари.
Эффект мгновенен и ошеломляющ. Харибда застывает. Её единственный глаз расширяется, тело сотрясает крупная дрожь. Пасть разжимается, и Синтариэль, не теряя грации, высвобождает руку и отступает на шаг. Зверь грузно валится на песок, но не в агонии смерти, а в пароксизме противоестественного наслаждения, смешанного с болью. Она катается по песку, конвульсивно подёргивая щупальцами, издавая не вой, а жалобное, почти блаженное поскуливание. Её воля полностью, абсолютно сломлена.
Синтариэль подходит к бьющейся в экстазе твари. Его доспех забрызган слизью и кровью, но дыхание ровно. Он протягивает руку в обсидиановой перчатке и спокойно, властно кладёт её на массивную голову харибды, между костяных наростов. Зверь мгновенно затихает, припадая к земле. Чудовищный, разумный глаз смотрит на эльфа не с яростью, а с тупым, благоговейным обожанием.
В наступившей мёртвой тишине, нарушаемой лишь тихим скулением укрощённой харибды, раздаётся голос Синтариэля. Приглушённый маской, но усиленный акустикой арены, он звучит вкрадчиво и отчётливо. Он не кричит — он вещает. Его первая фраза обращена к центральной ложе.
«Владыка Ракарт. Примите этого зверя обратно в ваш зверинец. Он не искалечен, его плоть не испорчена грубой сталью. Я возвращаю его вам… готовым к дрессировке».
Это прямое и изысканно вежливое подношение, демонстрирующее уважение к авторитету и сфере интересов Повелителя Зверей.
Затем он медленно поворачивает голову в маске-черепе и его взгляд из пустых прорезей останавливается на фигуре Моргана, сидящего где-то среди претендентов.
«Истинное укрощение, — произносит Синтариэль, и его голос сочится ледяным, снисходительным ядом, — это не удары кнута и не крики, полные собственного бессилия. Это — понимание. Понимание того, как заставить даже самую дикую тварь испытать не страх, а экстаз. Жаль, что некоторые „укротители“, кичащиеся своим отсутствием шрамов, познают лишь искусство громких обещаний и получения клейма от своего Короля. Хвалёный кракен? Сначала научись подчинять себе хотя бы дрессированную ящерицу».
Не дожидаясь реакции, Синтариэль разворачивается и, сопровождаемый всё ещё лежащей ниц харибдой, направляется к выходу с арены. Его плащ, развеваясь на ветру, оставляет на песке шлейф из пурпурной пыли.
ХОД ВТОРОЙ: СИНТАРИЭЛЬ «ПУРПУРНЫЕ КЛИНКИ»
Синтариэль ступает на кровавый песок, и его танец начинается. Пурпурное пламя клинков чертит в воздухе светящиеся линии, оставляя на шкуре молодой харибды сеть хирургических, экстазных порезов. Зверь захлёбывается в коктейле из боли и магического яда, его движения становятся дёргаными. Несколько раз зубастые щупальца всё же находят брешь в защите, оставляя рваные порезы на левой лодыжке и предплечье эльфа, но Синтариэль не обращает на это внимания, упиваясь собственной грацией.
Наступает момент финального акта. Синтариэль бросается вперёд, упирая левую руку в верхнюю челюсть чудовища, и вонзает правый клинок прямо в нёбо. Под нечеловеческим напряжением и весом бьющейся туши кости его левого локтя с тошнотворным треском надламываются, но эльф, ослеплённый азартом битвы, доводит удар до конца. Харибда рушится на песок, сотрясаясь в конвульсиях.
И здесь самонадеянность претендента сталкивается с жестокой реальностью Наггарота. Харибда — не смертный раб, чей разум можно сломать и подчинить экстазом. Это клубок первобытных инстинктов. Когда Синтариэль, ожидая благоговейного обожания, опускает левую ладонь на массивный череп зверя, агонистический спазм, разрывающий нервные узлы чудовища, заставляет его щупальца конвульсивно сжаться. Два толстых, усеянных мелкими зубами отростка намертво обвили левое предплечье эльфа.
Раздаётся влажный хруст рвущейся плоти и ломающихся костей. В фонтане алой крови и едкой слизи харибда одним рывком отрывает руку Синтариэля чуть ниже локтя, выплёвывая ошмётки обсидиановой брони и мяса на песок.
Синтариэль отшатывается, его безупречная грация ломается. Шок и адреналин на мгновение глушат боль, но фонтанирующий обрубок руки напоминает о цене его ошибки. Превозмогая агонию, он выпрямляется и произносит свою речь. Из-за потери крови и шока его голос звучит не высокомерно, а пугающе мрачно и хрипло, что, парадоксальным образом, вызывает у трибун ещё больший интерес. Он обращается к Ракарту, предлагая изуродованного зверя, а затем поворачивает маску-череп в сторону Моргана, выплёвывая ядовитые насмешки о «укротителях без шрамов» и их хвалёных кракенах.
Ракарт смотрит на оторванную руку и корчащегося зверя с абсолютным, леденящим безразличием. Повелитель Зверей не терпит дилетантов, которые считают, что их фокусы с клинками могут заменить века жестокой дрессуры и подчинения воли. Этот танцор посчитал себя умнее укротителей Клар-Каронда и получил закономерную плату за свою гордыню.
Хеллеброн, напротив, подаётся вперёд, её глаза горят фанатичным огнём. Гейзер крови, хруст костей, жертва плоти ради победы — это музыка для ушей Кровавой Королевы. Кхейн получил свою кровавую десятину, и в этой агонии она видит причастие, которое может сделать из калеки истинного последователя Кхейна, если тот не сломается.
Локхир разражается злобным, лающим смехом, эхом отражающимся от обсидиановых стен. Кровавый финал и мрачная речь однорукого танцора восхитили корсара. Не дожидаясь, пока Синтариэль скроется в лазарете, Локхир подзывает к себе раба и шепчет ему приказ: передать претенденту предложение обмена его бесполезных теперь парных клинков на превосходный одноручный меч, топор или хлыст из личной коллекции адмирала.
Морати наблюдает за уходящим эльфом с хищной усмешкой: игрушка немного сломалась, но продолжает забавно дёргаться. Малекит и Коуран холодно фиксируют победу, отмечая, что доблесть, переросшая в бахвальство, едва не стоила претенденту жизни. Тенеклинок и Иланья остаются безучастны: ошибка в бою непростительна, а магия клинков не спасла от глупости.
Синтариэль, шатаясь, покидает арену, направляясь к лекарям, чтобы те прижгли и зашили ошмёток плоти, болтающийся вместо левой руки. Харибда остаётся лежать на песке, продолжая подёргиваться в агонии, пока рабы не начинают оттаскивать тушу.
⏳ ПЕРЕДАЧА ХОДА
Песок арены, залитый кровью и слизью, спешно очищают. Толпа требует новых зрелищ. На трибунах шепчутся, обсуждая, как долго продержится однорукий танцор в следующих интригах.
На арену вызывается Сиррис Объятая Бездной. Её противник — медуза. Врата открываются, и на песок выползает существо с женским торсом и клубком ядовитых змей вместо волос, чей взгляд полон злобы и презрения.
[Ожидание ответа от игрока Izadrit (Сиррис).]
Izadrit,
Ondiris
Арена не вызывала у Сиррис никаких чувств, кроме глухого раздражения. Да, она была согласна с тем что это неплохое место что бы продемонстрировать свои навыки в бою, но сам контекст битвы лишь ради чего то развлечения… Это ощущалось примитивно мелочным. Впрочем она тут же одергивала себя — из такой ситуации тоже можно извлечь пользу, стоит держать свои чувства при себе, пряча их за маской. В тем голове прокручивались слова Иланьи. Сиррис не прислуга что бы исполнять чьи-то хотелки, но язык договоров — это то что она понимала. Ты мне, я тебе. И иланья в её глазах будет выглядеть последней дурой, если решит променять перспективы их сотрудничества ради такой… Мелочной одноразовой акции. обманув Сиррис. Что же, дальше следует поступать по ситуации.
Она с нарастающим любопытством наблюдала за боем Лаэнира. Этот обожжённый эльф, за свою схватку с драконом определённо сумел изменить мнение Сиррис о себе. Он владел определенной магией, руны на его теле были любопытно схожи с тем самым узором что и носила и она сама… Определенно её захватывал интеллектуальный интерес, и она раздумывала, а всем ли стоит делиться со старшей чародейкой. Да, завершение боя было уже не столь впечатляющим, но Сиррис могла понять. все же Лаэнир не чистый маг — поэтому она могла простить ему некоторую… грубость в обращении с его искусством. Её разум фиксировал детали — активация рун движением левой руки, кровавая связь, нарастающая и затухающая пульсация, и спектр, выглядящий как Дхар но с некими примесями. Любопытно.
Она слышит как глашатай объявляет следующий бой — тот двурукий мечник в маске как его звали… неважно. Важно то что сейчас он соберет все внимание, и это отличная возможность для Сирис поговорить с Лаэниром наедине. Она перехватила его на пути к стойлам, где вероятно он хотел навестить своего дракона. просто две фигуры в темном коридоре. Глядя на него, Сиррис неопрятно кольнула мысль — она вспомнила взгляды которые Лаэнир бросал на других женщин во время раута. Но не на неё… Да, конечно она не столь могущественна, но червячок уязвленного самолюбия заглушить для неё было не так уж и просто, все же себя Сиррис считала не уступающей никому в красоте. Коротко встряхнув головой она сосредоточилась, сейчас не время для подобных мыслей. Неизвестно сколько будет длиться текущий поединок, а значит времени у неё не так уж много. Сиррис перешла сразу к делу:
— Я видела твой бой. И видела что для тебя он не прошел бесследно. У нас немного времени пока не появиться лишние уши, поэтому буду говорить прямо. Меня заинтересовала твоя магия. Твои руны. И артефакты, что заменяю тебе части тела. Я хочу их изучить. Не бесплатно, конечно же. В твоем положении… Тебе пригодится помощь. Помощь кого-то, вроде меня.
в ответ Лаэнир лишь смерил её нечитаемым взглядом, и холодно ответил:
— Зачем мне верить тебе? Ты чародейка, твоя порода известна своим коварством, что бы я верил в твою щедрость.
Это задело Сиррис. Он смеет сомневаться в её словах? Так спокойно, он прав насчет остальных, но насчет её… Они не знакомы. Она лишь тратит время на убеждение самой себя в очевидных вещах.
— Я не базарная фокусница, что бы пытаться надуть тебя на несколько монет, здесь и сейчас. Я чародейка Замерзшего города. Я знаю цену доверию, и умею смотреть вдаль. Сотрудничество принесет нам больше пользы, это перспектива. Тебе нужна помощь и союзники. Мне — знания. Откажись и я уйду посчитав тебя глупцом. Согласись и поступишь мудро.
Снаружи раздался рев зверя. Время уже было на исходе, а бой Сиррис должен был быть следующим. Она уже собиралась возвращаться на арену, как услышала ответ:
— Если бы я был глупцом, я бы был мертвецом. Я согласен… Но ты не узнаешь от меня ничего, раньше чем я увижу тебя в действии. После арены, мы продолжим разговор.
Сиррис ответила ему лишь удовлетворительным кивком. Замечательно — он оказался… Благоразумнее, чем остальные дуболомы. И её тщательно контролируемое любопытство разгорелось вновь. Объятая бездной желала разгадки этих тайн, и их носителя.
Когда она вернулась на арену, как раз успела с самой пафосной сцене. Ох, этот пижон потерял руку. Что же, это говорит о нем достаточно, что бы скорректировать его место во внутренней иерархии Сиррис. Сама она не собиралась допускать таких грубых рисков и ошибок. Ошибки — удел слепцов.
Её противником оказалась кровавая медуза. Мысленно Сиррис улыбнулась такой… посредственности организаторов боев. Дракон против наездника на драконе. Харибда против искателя. Ну конечно же, кого еще они могли поставить против неё, как не чудовищное отражение женщины? Это было примитивно до оскорбительности и Сиррис читала подтекст — смотри чем ты можешь стать. Уже не волшебница, но и не целиком зверь. ущербная тварь не принадлежащая ни одной породе с искалеченным злобным разумом. Что же, они просчитались если думали что это станет для неё проблемным противником. Кому как не чародейке знать о медузах все? О опасностях что содержит её взгляд, о скорости и ярости змеиного тела, о разуме что далеко не звериный — а значит не поддастся голой силе. В конце концов медуз не подчиняют — их приковывают к кровавым алтарям превращая в живое оружие. Примитивная ловушка, если кто то думал что Объятая Бездной решит покрасоваться, укротив этот разум. Нет, ей бросили оскорбление и вызов. А еще кто то явно желал её провала — тварь выглядела матерой и опытной, в отличии от молодых, не полностью окрепших зверей предыдущих претендентов. Значит нужна демонстрация. Она покажет, почему с ней стоит считаться.
Её холодный разум уже разложил весь бой на составляющие. Во первых — главное оружие медузы, это её взгляд. Ни в коем случае не встречаться с ней глазами. Во вторых — держать дистанции что бы не попасть под удар змеиной части. Поэтому первым делом Сиррис взмахнула своим ледяным клинком — и арену заволокло зловещим непроглядным туманом. Впрочем Не достаточно густым что бы мешать наблюдать снаружи, но сбивающий с толку медузу внутри, особенно плотный вокруг её головы. И совсем никак не мешающий Сиррис — она делала этот прием десятки раз. В конце концов ей даже не нужно видеть саму медузу — главное держать дистанцию внутри тумана, постоянно двигаться и менять позицию, что бы тварь не могла её найти. Это существо когда то было прекрасной и высокомерной женщиной, так нет ничего проще что бы обратить её злобу против самой себя. Используя адаптацию заклинания вихря клинков, Сиррис вместо мечей создала целую серию плоских и хрупких зеркал — и заставила их плясать вокруг ищущей её медузы. Пусть увидит саму себя, пусть вспомнит кем она была. Это вызовет в ней тоскливую ярость и злобу, а значит полную предсказуемость. Магия медузы была мощна, но по звериному примитивна, не способна разорвать гибкие плетения Сиррис. Слишком многе она утратила в искусстве, вместе с разумом. В бешенстве медуза разбивала эти отражения самой себя, и острейшие осколки на которые зеркала разбивались, ранили её, вызывая десятки порезов на всем теле, которые сочились темной кровью. Впрочем не все из них разбивались самой медузой — те из них что она игнорировала, чародейка взрывала сама, направляя своей волей осколки. Сиррис наблюдала за всем этим из пелены черного тумана с безопасной дистанции, через маленькое зеркало которое создала для себя в руке — что бы исключить даже малейший шанс пересечься прямым взглядом. Но пора было заканчивать. Как только кровопотеря стала сказываться на движениях медузы — делать её движения дергаными, размашистыми, Сиррис приступила к завершающей комбинации, выставила перед собой темный щит что бы не исключить возможность осечки в ключевой момент, а затем нанесла прямой удар — она собрала весь туман над головой медузы и направила прямо в её тело, исполнив классическое для темной магии «разрушение души» — через десятки порезов от осколков зеркал она поддерживала этот поток пока все не было кончено. В несколько мгновений змееподобный монстр оказалась почти иссушена насквозь, застыв недвижимой статуей посреди арены. Сиррис размышляла, жива ли она еще или истощена полностью? Может быть стоит просто добить? Она сформировала в небе «стрелу рока» и обрушила её на медузу, тщательно высматривая признаки опасности для себя. Прямо на монстра если та хоть немного пошевелится — и лишь рядом с ней, если угрозы больше нет. В обоих исходах бой был бы уже окончен. И слова Сиррис прозвучали над ареной последним аккордом:
— Владыка Ракарт. Можете забрать… Это. Если оно еще может вам пригодится. Сделайте из неё украшение или что угодно другое. Разум этой твари был уже давно сокрушен, но не мной — а её природой.
С этими словами Сиррис покинула арену. Хотя… бои все таки оказались чуточку любопытны. Пожалуй она останется пронаблюдать и за следующими за ней боями.
ХОД ТРЕТИЙ: СИРРИС ОБЪЯТАЯ БЕЗДНОЙ
Пока арена впитывает кровь предыдущих жертв, Сиррис использует шум трибун, чтобы перехватить Лаэнира в тёмном, сыром коридоре, ведущем к стойлам. Её холодный разум уже зафиксировал сходство его потускневших рун с её собственными узорами. Диалог короткий и носит деловой характер. Она предлагает свои магические знания и помощь в обмен на секреты его тела. Лаэнир, измученный и подозрительный к себе подобным, соглашается поделиться информацией только после того, как Сиррис поможет ему. Довольная этим прагматичным соглашением, волшебница переключает свое внимание на собственное испытание.
Когда врата открываются для Сиррис, на песок выползает кровавая медуза — гротескное существо с женским торсом и клубком ядовитых змей вместо волос. Сиррис мгновенно считывает оскорбительный подтекст этого выбора: чудовищное отражение женщины, лишённое разума, но полное злобы. Но чародейка Замёрзшего города не поддаётся эмоциям. Она знает анатомию этого проклятия.
Первым делом Сиррис взмахивает ледяным клинком, и арену заволакивает зловещий, непроглядный туман. Он сбивает медузу с толку, но не мешает самой Сиррис, наблюдающей за боем через маленькое ручное зеркальце. Затем она создаёт серию хрупких зеркал, заставляя их плясать вокруг твари. Пусть монстр увидит, кем она была. Пусть её пожрёт тоскливая ярость. Медуза в бешенстве разбивает отражения, и острейшие осколки впиваются в её чешуйчатую плоть, сочась тёмной кровью.
Но у организаторов был свой сценарий. В центральной ложе Морати довольно улыбается, предвкушая развязку. Эта медуза когда-то обучалась в Тёмном Конвенте вместе с Сиррис. Зависть к успехам Объятой Бездной привела эту неудачницу к провалу задания матриарха и к нынешнему уродству.
«Сиррис! Смерть Сиррис! Смерть неудачнице! Я лучше! Я была лучше!» — пронзительный, полный первобытной ненависти крик медузы разрывает туман.
Этот вопль на мгновение заставляет Сиррис встрепенуться. Её концентрация дрожит. Этой слабой потери концентрации хватает, чтобы смертоносный взгляд медузы, отражённый в ручном зеркальце чародейки, ударил по ней. Отражение ослабляет взгляд, но даже этого достаточно: из глаз, носа и рта Сиррис текут тонкие густые кровавые струйки.
Почуяв кровь, медуза рвётся сквозь туман прямо на соперницу. Сиррис выставляет тёмный магический щит, направляя поток иссушающей душу магии прямо в тело твари. Но ярость монстра слишком велика. Когти медузы разрывают магический барьер, и в последнем конвульсивном взмахе, за мгновение до того, как её душа рассыпается в прах, чудовище оставляет на лице Сиррис два глубоких, кровавых шрама, едва не рассекая ей глаз. Иссушенное тело безвольно рушится на песок. Заготовленная «Стрела Рока» тает в воздухе за ненадобностью.
В палатке лекарей, где Сиррис пытается остановить кровотечение и унять ментальное истощение, из теней материализуется Иланья Тёмный Ветер. Камень на её посохе сияет, а холодная рука верховной чародейки проходит по изуродованному лицу Сиррис. Плоть сшивается, кровь исчезает, не оставляя и следа от шрамов.
«Ты справилась. Как и должно. Думаю, ты стала догадываться, но я прямо раскрою завесу: да, это Морати постаралась, выбрав такого соперника. Её забавы бывают эксцентричны. Всё же ты показала мастерство, достойное чародеек Гронда, поэтому вот небольшая награда. Теперь не подведи меня и с поручением».
Сиррис остаётся физически здорова, но её разум глубоко истощён столкновением с проклятым взглядом и перенапряжением магических каналов. Ей потребуется отдых, прежде чем она вновь сможет плести сложные заклинания.
На трибунах реакции разнятся. Малекит холодно фиксирует победу: колдунья действовала эффективно, пусть и предсказуемо. Коуран одобряет безупречную тактику и чистое устранение угрозы. Хеллеброн удовлетворена: кровь пролита, смерть настигла жертву, Кхейн получил своё. Ракарт хищно щурится: знание слабостей зверей и безжалостное их использование — признак профессионала. Тенеклинок из тени молча кивает: сокрытие, ослабление, финальный удар — достойная работа.
Но не все впечатлены. Морати лениво отпивает вино: представление вышло слишком сухим, ей не хватило истинного отчаяния. Локхир зевает: мало оторванных конечностей, мало растерзанных внутренностей, сплошная магия и туман. Иланья же скрывает довольную ухмылку: её ученица пережила ловушку Матриарха и осталась полезным инструментом.
⏳ ПЕРЕДАЧА ХОДА
Тело медузы, превратившееся в иссохшую оболочку, рабы утаскивают в ямы. Сиррис, скрывая ментальную усталость за серебряной маской, занимает своё место. Толпа жаждет новой крови и рёва.
На пропитанный кровью песок выходит Энрилсей Дрес. Врата напротив со скрежетом ползут вверх, и на арену выпрыгивает мантикора — чудовищный гибрид с телом льва, крыльями летучей мыши и хвостом, усеянным смертоносными шипами, которые она мечет с невероятной точностью.
[Ожидание ответа от игрока Ykent (Энрилсей Дрес).]
SadFrog,
Ondiris,
На покрытой кровью арене показывается молодая гидра, только только начавшая отращивать третью голову. Продет время и в зависимости от мастерства и селекции укротителя их количество может кратно увеличиться. Пламя между её огромных ноздрей, было не больше винного бокала, явно показывая что гидра не прошла процедуру совершеннолетия. Моргану доводилось видеть даже одинадцатиголовую тварь, что в своем безумии не уступала самому Ракарту, вырастившему ее. Черт, тут могла бы даже сыграть профессиональная гордость, не будь природная гордыня и так обязательным спутником любого друхия.
Позволяя свернутому хлысту опустится около линии бедра, Морган внимательно смотрел гидре в глаза. Во все три пары глаз сразу. Выступавшие перед ним войны, отчего-то подумали что они без опыта заводчика могут так сразу войти в контакт с диким животным. Глупцы, они поплатились за это своими телами и уважением толпы. Гидру нельзя приручить или предать собственной воле как простую мантикору или хладнокровного. Нет, яростное сознание гидры можно только перенаправить подальше от укротителя и надеваться что оно не придет обратно за добавкой. Испокон веков тактикой эльфов было выпустить эту тварь вперед основных сил и стараться не держаться достаточно близко. Вообще здравый смысл предписывал находиться как можно дальше от агонизирующей махины, но когда это здравый смысл был законом для друхиев.
Легко щелкая кончиком хлыста по воздуху, Морган медленно кружился вокруг гидры, проверяя ее инстинкты. Неразрывный зрительный контакт, уверенность в собственном превосходстве и то пьянящее чувство всеобщего внимания, сейчас погружали тело эльфа в некое подобие боевого транса. Он как и существо напротив него, переставал думать разумно отдаваясь целиком на собственный опыт и желание выжить.
Профессия укротителя зверей не просто так считается одной из самой опасных в мире Наггаронда, идя по смертности среди практикующих сразу за мужчинами-колдунами. Многие из тех кто совершили единственную ошибку за всю карьеру, так и не успевали ее осознать, исчезая в обилии щупалец, челюстей или тяжелыми ногами. Что бы быть в такой профессии и не иметь шрамом от контакта, надо было либо быль худшим, кому доверят лишь дрессировать почтовых голубей, либо же быть от природы лучшим. Морган не причислял себя ни к первым, ни к вторым, позволяя собственным поступкам говорить похлеще слов. Когда-нибудь его собственный кракен озарит Ультуан природным воплем разящим континенты.
Не будь на его спине незаживающей раны, схватка такого уровня могла да растянуться на часы томительного ожидания малейшей ошибки. Но когда у тебя на теле есть что-то что каждую секунду подтачивает твои силы, играть в выносливость с регенерирующей тварью, было подобно играть с волшебством перед Малекитом. Глупо и очень смертельно. Впрочем, последователи Сланееш знамениты и тем что черпали удовольствие среди невыносимых мучений.
Очередной хлопок хлыста пронесся всего в паре сантиметров от клыкастой пасти, и эльф уже пошел на сближение. Его магическая рапира двигалась сама по себе, нанося неуловимые уколы куда-то в область очередной головы, пока свист второго оружия подавлял зрение той что посередине. Колющее оружие против того кто заращивает эти раны одной лишь силой мысли, было не самым лучшим выбором на первый взгляд, однако именно этим и было уничтожена большая часть их выводка. В истории сохранилось немало случаев когда буйствующая гидра завязнув в бою, умирала от простых бретонских крестьян с копьем или имперских алебардистов. Множественные ранения несмотря на их слабость, все же постепенно подтачивали силы существа доводя его до предела. Кто-то из заводчиков даже пытался выводить формулу звучавшую как «что бы убить гидру, нужно убить одну целую и две трети гидры», но эта теория так и не нашла последователей. Куда больше друхии склонялись к мысли что, «что бы убить гидру, нужно бить её пока она не умрет».
Проводя все время в кровавом исступлении присущим всем без исключения друхиям, Морган безошибочно наносил стремительные уколы мечом и бритвенно острые прорезы хлыстом. Совсем скоро тело гидры превратилось в поделку мясника-новичка попытавшегося в первый раз самостоятельно разделать тушу. Ну либо в то что выходит из предателей в подземельях Наггаронда, но тут уж кому что по вкусу. Завершив бой, доведя гидру до присмертных конвульсий, Морган быстрым движением перерезал горло последней дышащей головы, завершая ее мучения. Бой насмерть был завершен единогласным победителем, и сейчас эльф не скрывал своего ликования. Время для слуг очищать арену претендентов и приглашать очередного избранника.
Поклонившись сначала наблюдавшим за ним судьям, после друхий отвесил еще парочку поклонов и остальным трибунам. Где-то там скрывалась разделяющая с ним веру эльфийка, что несомненно умела убеждать. Кровавый бой человека со зверем врядли сможет заинтересовать Морати, однако от ее внимания он бы не отказался. Для этого у него тоже запасен небольшой приемчик и по её душу. Сбросив с себя напухший от пота плащ, эльф воздел вверх к темному небу ОБЕ руки.
—Синтариэль, ты посмел усомниться в моем теле и Кхейн усомнился в твоем. Я слышал как ты говорил что победишь меня «одной левой», так теперь я скажу тебе держись за эту уверенность двумя руками.
ХОД: МОРГАН «РАЗВОДЧИК ГИДР»
Морган ступает на пропитанный кровью песок, и врата напротив него с грохотом открываются, выпуская молодую гидру. Тварь лишь недавно начала отращивать третью голову, а пламя, вырывающееся из её ноздрей, едва ли способно опалить тяжёлую броню. Но Морган знает: дать этой махине время — значит подписать себе смертный приговор. Гидру нельзя приручить, её разум — это хаос, который можно лишь перенаправить и измотать.
Щёлкая хлыстом и нанося неуловимые уколы магической рапирой, укротитель впадает в боевой транс. Он не пытается отрубить головы — это лишь ускорит регенерацию. Вместо этого он превращает тело гидры в поделку мясника-новичка. Сотни мелких, бритвенно острых прорезов хлыста и колющих ударов рапиры истощают чудовище быстрее, чем его магия плоти способна исцелять раны. В пылу битвы слабое пламя гидры несколько раз опаливает левую руку Моргана, но экстаз насилия и пьянящее чувство всеобщего внимания заглушают боль.
Наконец, истощённое и обескровленное чудовище рушится на песок. Морган быстрым движением перерезает горло последней дышащей голове и, упиваясь триумфом, начинает отвешивать поклоны трибунам. Сбросив пропитанный потом плащ из меха чёрного льва, он воздевает руки к тёмному небу Наггаронда и кричит, обращаясь к однорукому танцору:
«Синтариэль! Ты посмел усомниться в моём теле, и Кхейн усомнился в твоём. Я слышал, как ты говорил, что победишь меня «одной левой», так теперь я скажу тебе: держись за эту уверенность двумя руками!»
Толпа отвечает хищным гулом, оценив ядовитый укол. Но Морган совершает роковую ошибку для профессионала — он поворачивается спиной к «мёртвому» зверю, позволяя себе насладиться славой. Предел регенерации этой конкретной особи оказывается выше ожидаемого. Единственная уцелевшая голова, дёргаясь в предсмертных конвульсиях, внезапно оживает и бросается к правой ноге эльфа, пытаясь откусить её. Опыт и инстинкты позволяют Моргану в последний миг отскочить, но поток пламени всё же настигает его, оставляя жгучий, болезненный ожог на ноге. С проклятием он разворачивается и наносит финальный, гарантированно смертельный удар, прежде чем рабы начинают оттаскивать всё ещё подёргивающуюся тушу в клетки.
Реакция Чёрного Совета не заставляет себя ждать. Ракарт довольно щурится: укротитель точно знал анатомию и слабости гидр, превратив её регенерацию против неё самой. Для Повелителя Зверей это было отличное, профессиональное представление. Хеллеброн жадно вдыхает запах крови, её лицо искажается в экстатической улыбке. Смерть и агония зверя — достойная жертва, пусть тварь и оказалась на редкость живучей. Коуран одобрительно кивает: верная тактика измора, чистая победа, а инстинкты, спасшие ногу в финале, доказывают его боевой опыт.
Морати лениво улыбается, её пурпурные глаза блестят от забавы. Сам бой был предсказуем, но ядовитый укол в сторону покалеченного соперника не остался без её внимания. Малекит холодно фиксирует победу: бой был достойным, но самодовольство и поспешность в наслаждении славой — удел глупцов, которые могут стоить ему армии. Локхир лишь усмехается: немного скучно, без оторванных конечностей, но кровь и пламя — это всегда неплохо.
Иланья и Тенеклинок остаются бесстрастными. Верховная чародейка большую часть боя предпочитала разглядывать странную сферу в своих руках, а убийца отмечает, что претендент слишком полагается на эмоции и инстинкты, за что и поплатился ожогами.
Морган покидает арену. Физически он цел, но левая рука и правая нога покрыты болезненными ожогами, требующими времени и мазей лекарей для восстановления.
⏳ ПЕРЕДАЧА ХОДА
Тушу гидры, всё ещё сочащуюся кровью и жаром, утаскивают в глубокие ямы зверинца. Арена очищена для последнего акта этого кровавого спектакля.
На пропитанный кровью песок выходит Энрилсей Дрес. Врата напротив со скрежетом ползут вверх, и на арену выпрыгивает мантикора — чудовищный гибрид с телом льва, крыльями летучей мыши и хвостом, усеянным смертоносными шипами, которые она мечет с невероятной точностью и яростью.
[Ожидание ответа от игрока Ykent (Энрилсей Дрес).]
Ondiris,
Песок арены всё ещё дымится от пролитой крови. Рабы, кряхтя, оттаскивают в яму иссушенное тело медузы, когда на край арены, пошатываясь, выходит Синтариэль. Его левая рука отсутствует ниже локтя, грубые бинты пропитаны алым, но он не опирается на слуг. Он идёт сам. В прорезях золотой маски-черепа по-прежнему не видно глаз — лишь тусклое мерцание пурпурного пламени, всё ещё пляшущего на клинке в его правой руке.
Он останавливается точно в центре арены, где минутами ранее его плоть была вырвана из тела. Его взгляд падает на песок, где ещё лежит оторванная конечность — обглоданный, искорёженный кусок плоти в обрывках обсидиановой брони. Рабы не посмели убрать её без приказа. Синтариэль наклоняется и поднимает свою левую руку за обрубок. Толпа на трибунах затихает, предвкушая нечто небывалое.
Он поднимает руку высоко над головой, позволяя всем увидеть. Кровь ещё капает, медленно, густо. И затем его голос, усиленный акустикой арены, разносится под сводами.
Сначала он обращается к центральной ложе, где восседает железная фигура Короля-Чародея:
«Владыка Малекит. Ты видел, как я победил харибду. Ты видел, какую цену я заплатил. Но я не сломлен. Я клялся воздвигнуть Алтарь Агонии на берегу Внутреннего Моря — и я воздвигну его. Одной руки достаточно, чтобы держать клинок. Одной руки достаточно, чтобы вести воинов. Одной руки достаточно, чтобы служить тебе».
Затем он поворачивается к Ракарту:
«Владыка Зверей. Я вернул тебе харибду живой. Я не убил её, потому что знаю: каждый твой питомец — это оружие Наггарота. Я не укротитель, но я умею уважать чужое мастерство. Я учту этот урок».
После этого он переводит взгляд на ложу Моргана, и его тон меняется, становится ядовитым:
«Морган! Ты сказал, что Кхейн усомнился во мне. Ты осмелился произнести имя Бога Убийства, насмехаясь над раной, полученной в бою. Но Кхейн не насмехается над жертвами. Он пьёт их».
Синтариэль поворачивается к ложе Хеллеброн. Кровавая Королева уже стоит, вцепившись когтями в перила, её глаза горят предвкушением. Он продолжает, и каждое его слово сочится фанатичным исступлением:
«Кровавая Королева Хеллеброн! Верховная жрица Кхейна! Я не ропщу на эту потерю. Кхейн забрал Свою десятину. И я отдаю её Ему добровольно! Прими эту плоть как дар!»
Одним резким, театральным движением он швыряет оторванную руку в жаровню, что пылает у подножия ложи Хеллеброн. Пламя жадно лижет мёртвую плоть, вспыхивая алым и фиолетовым — остатки магии Дхар в крови реагируют с огнём, создавая на мгновение призрачный силуэт пурпурного черепа. По арене разносится тошнотворно-сладкий запах горящей эльфийской плоти.
«И я клянусь! — его голос крепнет, перекрывая вой пламени. — К следующему испытанию я принесу тебе новую жертву, достойную твоего алтаря. Я лично вырежу сердце врага — врага, которого ты назовёшь — и сделаю это одной правой рукой! Пусть Морган и дальше прячется за спинами своих зверей, вымаливая шрамы у Короля-Чародея. Я же докажу свою веру кровью и сталью!»
Он опускает клинок и, уже тише, но всё ещё отчётливо, произносит, глядя на ложу, где восседает Морати:
«А ты, укротитель, запомни: каждый мой шрам — это молитва. Твоё же тело — чистый холст, на котором нет ни единой строфы, достойной Кхейна. И никогда не будет».
Завершив речь, Синтариэль разворачивается и, шатаясь, покидает арену. Проходя мимо того места, где сидит Морати, он на мгновение замедляется. Его плащ взметается, и из складок на песок выпадает небольшой шёлковый лоскут, пропитанный кровью. Матриарх, и только она, замечает на нём слова, начертанные корявым, но твёрдым почерком:
«Когда танец окончен, а плоть отдана, остаётся лишь тень. Забери её. Сплети из неё новую руку, Матриарх, и я станцую для тебя танец, которого Наггарот ещё не видел».
Морати не меняет позы, но её пурпурные глаза сужаются. Её тонкие губы изгибаются в хищной, довольной усмешке. Игрушка не просто сломалась — она превратила свою поломку в искусство и просит продолжения игры.
ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ХОД: СИНТАРИЭЛЬ «ПУРПУРНЫЕ КЛИНКИ»
Песок арены всё ещё дымится от пролитой крови, когда на её край, пошатываясь, выходит Синтариэль. Его левая рука отсутствует ниже локтя, грубые бинты на культе тяжелеют от алой влаги, но он идёт сам, отказываясь от помощи рабов. В прорезях золотой маски-черепа по-прежнему не видно глаз — лишь тусклое мерцание пурпурного пламени, всё ещё пляшущего на клинке в его правой руке. Он останавливается в центре арены, наклоняется и поднимает с песка свою оторванную конечность — искорёженный кусок плоти в обрывках обсидиановой брони. Толпа на трибунах затихает, предвкушая небывалое зрелище.
«Владыка Малекит! Одной руки достаточно, чтобы держать клинок. Одной руки достаточно, чтобы служить тебе!» — его голос, усиленный акустикой арены, разносится под сводами.
Он обращается к Ракарту, признавая ценность его зверей, а затем его тон становится ядовитым, когда он смотрит в сторону Моргана. Но кульминация наступает, когда он поворачивается к ложе Хеллеброн. Кровавая Королева уже стоит, вцепившись когтями в перила. Синтариэль швыряет оторванную руку в жаровню у подножия её трибуны. Бросок ослаблен кровопотерей, и обрубок не долетает до углей, шлёпаясь на камень. Но Хеллеброн с хищной грацией поднимается, берёт окровавленную плоть и небрежным, царственным движением отправляет её в огонь.
Пламя жадно лижет мёртвую плоть. И тогда происходит то, что едва не стоит Синтариэлю жизни. Огонь, реагируя на истинную, тайную веру эльфа и «дары» Тёмного Князя, внезапно окрашивается в нежно-розовый, тошнотворно-сладкий цвет Слаанеш.
Морати реагирует мгновенно. Никто из Совета не замечает её микроскопического жеста, но тёмная магия Дхар, густая и невидимая, глушит розовое пламя, превращая его в обычный чёрный дым. Она спасает своего глупого адепта от неминуемого разоблачения и инквизиции Хеллеброн, но её гнев безграничен. Интриги с богами — это совершенно иной уровень, к которому этот воин явно не готов. Её милость только что спасла его, но она выставит ему огромный счёт за эту оплошность.
Малекит холодно наблюдает, как пламя гаснет, не оставляя после себя даже пепла. Кхейн отверг этот дар, а Король-Чародей не впечатлён пустыми словами, не подкреплёнными волей богов. Хеллеброн же медленно садится, её глаза горят фанатичным огнём. Кхейн пока не принял его, но эта фанатичная готовность жертвовать плотью забавляет её. У Кровавой Королевы уже зреют планы на этого однорукого выскочку. Ракарт лишь фыркает: слова о уважении к укротителям — лишь ветер, Повелитель Зверей ждёт дел. Локхир разражается лающим смехом: театральность и кровь — отличное развлечение перед основным блюдом.
Завершив речь, Синтариэль разворачивается и, шатаясь, покидает арену. Проходя мимо ложи Морати, он на мгновение замедляется. Его плащ взметается, и из складок на песок выпадает небольшой шёлковый лоскут, пропитанный кровью. Матриарх, и только она, замечает на нём слова: «Когда танец окончен, а плоть отдана, остаётся лишь тень. Забери её. Сплети из неё новую руку, Матриарх, и я станцую для тебя танец, которого Наггарот ещё не видел». Морати кривится, Синтариэлю потребуется немало потрудиться, чтобы заслужить возвращение утраченного.
⏳ ПЕРЕДАЧА ХОДА
Дополнительный акт окончен. Однорукий воин вернулся в лазарет, а его шёлковая записка уже спрятана в складках одежд Матриарха. Арена очищена, и песок жаждет следующей крови.
На пропитанный кровью песок выходит Энрилсей Дрес. Врата напротив со скрежетом ползут вверх, и на арену выпрыгивает мантикора — чудовищный гибрид с телом льва, крыльями летучей мыши и хвостом, усеянным смертоносными шипами, которые она мечет с невероятной точностью и яростью.
[Ожидание ответа от игрока Ykent (Энрилсей Дрес).]
ХОД ПОСЛЕДНИЙ: ЭНРИЛСЕЙ ДРЕС
Тяжёлые врата со скрежетом ползут вверх, и на пропитанный кровью песок выходит Энрилсей Дрес. Его обожжённое лицо искажено решимостью, а рука крепко сжимает рукоять меча из эльтимаровой стали. Память о схватке с солнечным драконом рождает в нём фатальную гордыню: если он выжил в божественном пламени, то что ему какой-то мутант Хаоса? Мантикора, выпрыгивающая из загона, отвечает на его мысли утробным, вибрирующим рёвом. Её львиное тело напрягается, крылья летучей мыши расправляются, а ядовитый хвост изгибается, готовый к удару.
Энрилсей бросается вперёд, пытаясь навязать ближний бой и использовать своё мастерство фехтовальщика. Он делает выпады, рубя воздух и плоть, и даже умудряется оставить глубокий порез на передней лапе зверя. Но мантикора — это не неповоротливый дракон. Используя инерцию, чудовище отскакивает и взмывает в воздух, отбрасывая тень на полководца.
Хвост бьёт с неумолимой, механической точностью. Удар с тошнотворным хрустом пронзает шею Энрилсея.
Нейротоксин действует мгновенно. Мышцы полководца сводит парализующая агония, его дыхательные пути спазматически сжимаются, а меч из эльтимаровой стали с лязгом выпадает из ослабевших пальцев. Мантикора пикирует, сбивая его с ног. Огромные львиные челюсти, способные дробить кости, смыкаются на его голове и плечах. Раздаётся влажный, тошнотворный хруст ломающегося черепа и рвущейся плоти. Фонтан алой крови и мозгового вещества орошает песок арены. Тело Энрилсея дёргается в последних конвульсиях, пока зверь жадно вырывает куски его внутренностей. Энрилсей Дрес мёртв.
Малекит холодно наблюдает, как тело полководца превращается в мясо и лохмотья. «Мёртвый командир не поведёт легионы. Его амбиции пережили его навыки. Слабость недопустима».
Хеллеброн вскакивает с места, её глаза горят безумным экстазом. «Кровь! Кхейн пьёт досыта! Его предсмертный хрип был прекрасной, искренней молитвой!»
Коуран лишь качает головой, не видя в смерти ничего, кроме ошибки. «Тактический просчёт. Он сосредоточился на когтях, забыв о хвосте. Слабо и недисциплинированно».
Ракарт довольно ухмыляется, лениво поглаживая свою плеть. «Моя мантикора прекрасно отужинала. Этот выскочка стал отличным, сочным кормом».
Локхир смеётся, предвкушая дележ трофеев. «Эльтимарская сталь и склянки с ядами… Неплохой улов с трупа. Я заберу его меч себе».
Морати лениво отпивает вино, даже не посмотрев на финал. «Как скучно. Никаких интриг, никаких страданий души, просто мясо для зверей».
Тенеклинок из глубокой тени фиксирует смерть. «Три секунды. Именно столько ему потребовалось, чтобы потерять бдительность после первого удара».
Иланья даже не поднимает глаз от своей сферы. «Грубая сила без магии ничто против чудовищ Наггарота».
ШАГ 4: РАЗВЯЗКА ИСПЫТАНИЯ СИЛЫ
Испытание Силы завершено. Песок арены обильно удобрен кровью, а толпа аристократов расходится, обсуждая ставки и жестокость увиденного. Лаэнир доказал свою несгибаемую волю, заставив дракона отступить в ужасе, но истощил свои магические руны. Синтариэль продемонстрировал извращённую эстетику боли, лишившись руки и едва не раскрыв свою истинную веру, чем навлек гнев Морати, но заинтересовал Хеллеброн. Сиррис хладнокровно уничтожила медузу, пережив ловушку матриарха и укрепив союз с Иланьей. Морган профессионально измотал гидру, заслужив одобрение Ракарта, хоть и пострадал от собственной самонадеянности. Энрилсей Дрес же стал лишь кормом для мантикоры, доказав, что в Наггароте прошлые заслуги не гарантируют выживания.
📊 СИСТЕМНЫЙ БЛОК ПАМЯТИ: ОТНОШЕНИЯ СОВЕТА
🩸 СОСТОЯНИЕ ПРЕТЕНДЕНТОВ
Четверо претендентов покидают арену, оставляя за собой шлейф из крови, амбиций и интриг. Один из них навсегда остался лежать в брюхе зверя. Чёрный Совет удаляется в свои чертоги. Впереди новые испытания, и ставки растут с каждым пролитым литром крови.
ИНТЕРЛЮДИЯ II: КРОВАВЫЕ СДЕЛКИ
СДЕЛКА ДЛЯ ЛАЭНИРА
После утомительных и кровавых битв на арене, когда Лаэнир пытался восстановить силы в своих покоях, к нему прибыл посыльный от Ракарта. Слуга передал приглашение встретиться с Повелителем Зверей в огромном зверинце Наггаронда, где в просторном, укреплённом магией вольере отдыхал лунный дракон Среброкрыл. Лаэнир согласился и отправился на встречу. В назначенном месте, среди густого запаха мускуса, сырого мяса и озона, он нашёл Ракарта, который с хищным, собственническим любопытством разглядывал израненного дракона на отдалении.
Ракарт медленно повернулся к вошедшему эльфу. Его глаза-щёлочки, привыкшие оценивать добычу и просчитывать её слабости, сузились.
«А, вот и ты. Таинственный драконий всадник, эльф-загадка, — его голос звучал низко, с хрипотцой, напоминающей рык крупного хищника. — Пока остальные смотрят на твои протезы и магические символы, я смотрю на твоего дракона. И не могу понять, где ты нашёл это удивительное существо и как сумел стать его всадником. А затем и склонить на свою сторону, присягнув власти лорда Малекита».
Повелитель Зверей сделал шаг ближе, и тени вокруг них словно сгустились, повинуясь его ауре абсолютного доминирования.
«Я предлагаю тебе сделку. Открой мне свои секреты: поведай, где ты нашёл этого дракона в колониях, как сумел стать его всадником, не владея каледорскими секретами, а главное — как убедил его остаться с тобой в этих землях. Взамен — моё покровительство. А если твоя информация окажется полезной, то щедрые дары. В моём распоряжении есть чудовища, магия и артефакты. Уверен, что-то полезное найдётся и для тебя».
Закончив, Ракарт развернулся и покинул зверинец, его плащ из шкуры неизвестного существа зашуршал по камню. Он оставил Лаэнира наедине с его изуродованным драконом и тяжёлым выбором. Предатель стоял и смотрел на Среброкрыла, размышляя над ценой, которую придётся заплатить за покровительство одного из самых опасных владык Наггарота.
СДЕЛКА ДЛЯ СИНТАРИЭЛЯ
В палатке лекарей, пропитанной запахом горьких трав, прижигающих мазей и запёкшейся крови, Синтариэль готовился покинуть это место, чтобы направиться в свои покои. Но прежде чем он успел сделать шаг, тяжёлый полог откинулся, и внутрь вошла Хеллеброн. Рабы-лекари и слуги, почуяв удушающую ауру верховной жрицы Кхейна, в панике и трепете тут же выскользнули из шатра, оставив однорукого танцора наедине с Кровавой Королевой.
Её доспехи, оставляющие большую часть тела открытой во славу Бога Убийства, тускло блестели в свете масляных ламп. Она подошла ближе, её глаза горели фанатичным, пугающим огнём, в котором тонул любой здравый смысл.
«Я вижу, как ты время от времени пытаешься угодить этой змее Морати, — её голос был резок, но в нём слышалась собственническая, ревнивая нотка. — Наверняка надеешься на власть, на силу, на возможности, но ты лишь побудешь игрушкой в её руках, а затем она тебя выкинет. Возможно, поэтому Кхейн молчал, когда ты предлагал ему свою плоть. Но вера требует полной отдачи, даже когда бог молчит».
Хеллеброн подошла совсем близко, настолько, что Синтариэль мог почувствовать густой запах меди, ладана и свежей крови, исходящий от её разгорячённой кожи. Её голос упал до шёпота, ласкающего слух, словно изящный кинжал, скользящий по тонкой плоти:
«Поэтому я предлагаю помощь и одновременно испытание: когда наступит час и в великом храме боги будут взирать на тебя, отрекись от своих прошлых грехов, от своего прошлого и отдайся Кхейну. Прояви истинную веру, отдав ему всю свою кровь и свою жизнь. Если ты истинно примешь Кроваворукого бога, он дарует тебе благословение — и новую жизнь, посвящённую ему».
Не дожидаясь ответа, Хеллеброн развернулась и покинула палатку. Её смех, тихий и зловещий, растворился в шумах лагеря. Она оставила Синтариэля размышлять над предложением, которое было одновременно приговором и путём спасения от пут Тёмного Князя.
Разделитель
ИСПЫТАНИЕ ТРЕТЬЕ: АЛТАРИ ДРЕВНИХ БОГОВ
Тяжёлые бронзовые двери Великого храма Наггаронда со скрежетом отворяются, впуская претендентов в обитель богов. Это колоссальное сооружение из чёрного базальта и обсидиана, где тени кажутся живыми, а эхо шагов тонет в гуле тысяч невидимых голосов. Вдоль стен, утопая во мраке, высятся гигантские статуи эльфийского пантеона: Дракиры с её весами возмездия, Матланна с его трезубцем, Атарти, чьи соблазнительные формы скрыты вуалью из змей, и многих других. Есть даже скромные алтари некоторых богов-кадаев. Но в самом центре, залитый багровым светом сотен жаровен, доминирует Кхейн — Владыка Убийства. Его статуя сжимает в бронзовой руке меч, а у подножия зияет огромный алтарь, камень которого навсегда пропитан кровью бесчисленных жертв.
Воздух здесь густой, удушающий от запаха меди, ладана и чёрного лотоса. На возвышенных галереях восседают члены Чёрного Совета, наблюдая за тем, как претенденты будут доказывать свою преданность высшим силам. Для друхиев боги — это не просто объекты слепого поклонения, это источники могущества, инструменты воли и покровители их тёмных искусств. Но боги своенравны, придирчивы и, что важнее всего, ревнивы.
У подножия главного алтаря стоит Хеллеброн. Её обнажённая кожа блестит от пота и масел. Она воздевает руки к бронзовому лику Кхейна, и её голос, усиленный магией храма, разносится под сводами:
«Кхейн жаждет крови! Но не всякая кровь утоляет его жажду. Вы стоите перед ликами богов, что правят этим миром и нашими душами. Принесите им жертву. Докажите, что ваша вера — это не просто пустые слова, произнесённые в Обсидиановом зале ради титула. Но берегитесь… Боги своенравны. Они ревнивы. Оскорбите одного, пытаясь умилостивить другого, или предложите недостойное — и вы пожнёте лишь проклятия, а не благословения!»
С своего трона из чёрного железа, установленного по правую руку от алтаря, за действом наблюдает Малекит. Железная маска скрывает его эмоции, но его голос звучит как скрежет стали по камню:
«Вера — это оружие. Острое, как клинок, и опасное для того, кто не умеет с ним обращаться. Совет будет наблюдать. Покажите нам, чьей воле вы подчиняетесь, и достойны ли вы их благословения. Или их гнева. Те, кто выживет и получит дар богов, станут ценнее для Наггарота. Те, кто прогневают их, станут лишь грязью, стёртой историей».
Морати, полулёжа на подушках из чёрного шёлка, лениво поигрывает бокалом с густым вином. Её пурпурные глаза скользят по претендентам, словно читая их самые сокровенные, скрытые даже от них самих тайны:
«Помните, милые мои, что тени богов длинны, а их память вечна. Выбирайте свои дары мудро… В отличие от смертных, богов сложнее перехитрить. Боги видят сердце, а я… я вижу всё остальное».
🩸 ХОД ИГРОКОВ: ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ
Каждый из вас должен подойти к алтарю и совершить жертвоприношение. Опишите, что именно вы приносите в жертву (это может быть предмет, существо, часть собственного тела, воспоминание, клятва или нечто более абстрактное), какому богу вы это посвящаете, и сам ритуал — ваши слова, действия, эмоции. Помните о своих биографиях, тайных верованиях и отношениях с членами Совета. Особый успех может принести божественное благословение, но ошибка или лицемерие могут навлечь гнев.
Порядок ходов: 1. Лаэнир, 2. Синтариэль, 3. Сиррис, 4. Морган.
[Ожидание ответа от первого игрока (Лаэнир Предатель).]
Ondiris,
Тишина в Великом храме Наггаронда становится осязаемой, когда однорукий эльф в обсидиановом доспехе и золотой маске-черепе выходит вперёд. Его шаги гулко отдаются под бронзовыми сводами, где тени тысяч жертв, кажется, нашёптывают его имя. Синтариэль останавливается перед гигантской статуей Кхейна. Багровый свет жаровен заливает его фигуру, и в этом свете он выглядит не как проситель, а как обречённый, пришедший на собственные похороны.
Он не произносит пустых славословий. Вместо этого он поочередно вынимает из ножен оба своих парных клинка. Пурпурное пламя, всё ещё пляшущее на лезвиях, отражается в прорезях его маски и в глазах наблюдающего Совета. Он смотрит на клинки долгим, прощальным взглядом — на оружие, что служило ему десятилетия, что пило кровь асуров Ултуана, что было выковано под шёпот теней и Тёмного Князя. Затем он швыряет оба меча в ближайшую жаровню, туда, где ревёт священный огонь Кхейна.
Металл падает на угли, и на мгновение воцаряется тишина. Затем пламя взрывается столбом пурпурного, багрового и чёрного дыма. Обсидиановая сталь изгибается, коробится и с влажным, тошнотворным шипением обращается в лужицу расплавленного шлака. Толпа аристократов ахает, Локхир приподнимает бровь, Ракарт хмурится. Но Синтариэль уже разворачивается, срывая с плеч свой багрово-пурпурный плащ — символ его аристократического статуса, пропитанный маслами, благовониями и запахом свежей крови. Он швыряет его на другую жаровню, и тяжёлая вонь ложится у подножия алтаря, словно сброшенная кожа.
Следующим движением он хватается за край своей позолоченной маски-черепа. Это не просто шлем. Это его лицо. То, что скрывало его личину долгие годы, что позволяло ему вести двойную игру, плести интриги и улыбаться в тени, пока его губы под маской искривлялись в презрении к «примитивным» служителям Кхейна. Он срывает шлем и бросает его на плащ.
По залу проносится единый, судорожный вздох. То, что было скрыто под маской, ужасает даже видавших виды друхиев. Лицо Синтариэля — это не просто уродство. Это гротескная карта его тайной жизни. Его кожа покрыта шрамами от ритуальных самобичеваний, но не грубых, солдатских, а изысканных, вырезанных острыми лезвиями под наркотическим трансом. Его щёки провалены, губы рассечены старыми, плохо зажившими порезами, а вокруг рта — сеть тонких, серебристых линий, словно он годами жевал осколки стекла. Его нос сломан и сросся под неестественным углом. Глаза, лишённые ресниц, горят лихорадочным, неестественным пурпурным блеском — в них плещется безумие, экстаз и то, что бывает лишь у тех, кто слишком долго общался с Тёмным Князем. От него несёт не духами, а запахом гниющей плоти и ладана, которым он пытался это скрыть.
Он поднимает голову к статуе Кхейна, и его искажённое лицо озаряется багровым светом.
«Владыка Убийства! Я стою перед тобой не как воин, не как аристократ, не как проситель. Я стою перед тобой как кающийся».
Его голос, лишённый маски, звучит хрипло и страшно, но каждое слово отчётливо разносится под сводами храма. Малекит, закованный в железо, едва заметно подаётся вперёд. Коуран сжимает алебарду. Морати, восседающая в стороне, замирает, её глаза превращаются в две хищные щели. Она уже понимает, что сейчас произойдёт, но слишком поздно.
«Я был служителем Тёмного Князя, — продолжает Синтариэль, и его признание звучит как удар меча по наковальне. — Я был магистром Культа Удовольствий. Той гнилой, развращённой секты, что прячется в тенях Наггарота, словно червь в сердце яблока. Я пил вино с азурами, которых совратил, я приносил жертвы Слаанеш в подземельях Клар Каронда, я смеялся над Кхейном, считая его грубым, примитивным божеством мясников. Но я лгал всем вам!»
Он выкрикивает последние слова, и эхо множит их, обрушивая на головы аристократов. Морган бледнеет, его рука инстинктивно тянется к кнуту. Локхир перестаёт смеяться. Хеллеброн вскакивает с места, её глаза горят яростью, но она не прерывает его — она ждёт, чуя, что это ещё не финал.
«Но более всего я лгал тебе, Кроваворукий бог, — Синтариэль падает на колени, его обрубок левой руки дрожит. — Я думал, что наслаждение — это высшая сила. Но ты показал мне, что истина не в экстазе, а в крови. В боли. В жертве. Ты отнял у меня руку. Ты заставил меня увидеть своё лицо без маски — и я узрел червя, которым был».
Он поднимается и медленно поворачивается к трону Малекита. Король-Чародей смотрит на него из-под железной маски, и взгляд этот тяжелее, чем вес всего храма.
«Владыка Малекит. Я пришёл к тебе с грязью на руках. Но я пришёл не просить прощения. Я пришёл предложить тебе цену за мою измену. В этом зале, среди претендентов, стоит ещё один служитель Слаанеш. Морган, „Разводчик Гидр“. Он так же, как и я, приносил клятвы Тёмному Князю. Он так же, как и я, лгал Чёрному Совету. Это абсолютная правда. Я видел это. Я участвовал с ним в одних ритуалах. И когда моя кровь оросит этот алтарь, пусть его кровь станет второй платой за оскорбление Кхейна и твоего трона».
Шёпот, мгновенно поднявшийся на галереях, подобен шипению змеиного гнезда. Морган вскакивает, его лицо искажено яростью и страхом. «Ложь!» — кричит он, но его голос тонет в гуле голосов. Морати, сидящая в тени, внешне безучастна, но её пальцы, сжимающие подлокотники, побелели. Её главный актив только что взорвался, обдав грязью и её саму — пусть и не назвав напрямую.
Но Синтариэль уже не смотрит на них. Он разворачивается к алтарю Кхейна и подходит к Хеллеброн. Кровавая Королева смотрит на него с выражением, которое редко видели даже её ближайшие жрицы — смесь ярости, экстаза и предвкушения. Он простирает свою единственную, правую руку к её поясу, где висит ритуальный кинжал — тот самый, которым она вскрывает вены жертвам в главные праздники Кхейна.
«Дай мне клинок, Кровавая Королева. Пусть моя смерть станет твоим даром Ему».
Хеллеброн медлит лишь мгновение. Затем, хищно улыбнувшись, она вынимает кинжал и вкладывает его в ладонь Синтариэля. Её пальцы на секунду задерживаются на его запястье, и она шепчет: «Не разочаруй меня».
Синтариэль поднимается на алтарь. Он становится на колени перед бронзовым ликом Кхейна. В одной руке он сжимает кинжал, обрубок левой руки упирается в холодный камень. Он поднимает голову к статуе, и его обезображенное лицо залито багровым светом.
«Кхейн! Владыка Убийства! Я отрекаюсь от Слаанеш, Тёмного Князя, Принца Излишеств, и от всех его даров! Я отрекаюсь от наслаждения, от экстаза, от лживых обещаний вечного пира! Я отдаю тебе всё, что у меня осталось — мою кровь, мою жизнь, мою душу. Возьми их. И если ты примешь эту жертву, пусть она станет свидетельством моей верности перед лицом Короля-Чародея и моих слов о Культе Удовольствий и грехах Моргана!»
Он прижимает лезвие к своему горлу. Кожа, покрытая старыми шрамами, легко поддаётся острию. Одно резкое, точное движение — и алая кровь хлещет из рассечённого горла, заливая камень алтаря. Синтариэль падает вперёд, его тело замирает на алтаре в позе последней, абсолютной жертвы. Кровь растекается, попадая в вырезанные на камне руны, и алтарь начинает пульсировать багровым светом.
Храм погружается в мёртвую, звенящую тишину.
Малекит смотрит на тело, распростёртое на алтаре. Хеллеброн смотрит на Малекита. Они должны вынести вердикт.
ХОД ПЕРВЫЙ: СИНТАРИЭЛЬ «ПУРПУРНЫЕ КЛИНКИ»
Тишина в Великом храме Наггаронда становится осязаемой, когда однорукий эльф в обсидиановом доспехе выходит к гигантской статуе Кхейна. Багровый свет жаровен заливает его фигуру. Без лишних слов он вынимает свои парные клинки и швыряет их в священный огонь. Металл шипит и плавится, обращаясь в шлак. Следом летит багрово-пурпурный плащ, наполняя храм тяжёлым, удушающим запахом гниющих благовоний и старой крови.
Затем он срывает позолоченную маску-череп. Толпа аристократов на галереях с любопытством разглядывает увиденное. Под маской скрывается гротескная карта тайной жизни: провалены щёки, рассечены губы, кожа покрыта изысканными шрамами от ритуальных самобичеваний, а в глазах, лишённых ресниц, плещется безумие и неестественный пурпурный блеск Тёмного Князя. От него разит не духами, а тленом.
«Я был служителем Тёмного Князя… магистром культа Удовольствий. Я лгал всем вам! Но более всего я лгал тебе, Кроваворукий бог!» — его хриплый голос разносится под сводами.
Повернувшись к трону Малекита, он обрушивает удар интриги: он публично обвиняет Моргана в служении Слаанеш, называя его таким же еретиком и предателем. Шёпот на галереях становится похож на шипение змеиного гнезда. Морган остаётся недвижен, но взгляды инквизиторов и членов Совета теперь впиваются в его спину с новой, подозрительной силой.
Синтариэль подходит к Хеллеброн и простирает руку за её ритуальным кинжалом. Кровавая Королева вкладывает сталь в его ладонь, прошептав: «Не разочаруй меня». Поднявшись на алтарь, эльф приносит окончательную клятву, отрекаясь от Слаанеш, и одним точным движением вскрывает себе горло. Алая кровь хлещет на древние руны камня. Тело падает. Храм погружается в мёртвую, звенящую тишину.
Но Кхейн не отверг кающегося. В ослепительной алой вспышке, заставившей даже членов Совета прикрыть глаза, тело на алтаре содрогается. Синтариэль встаёт. Он обнажён, но цел. Исчезли шрамы, уродства и культя — левая рука цела и невредима. Но его кисти и предплечья до локтей окрашены в густой, несмываемый кроваво-красный цвет — метка Владыки Убийства.
Синтариэль пребывает в шоке, пока в его разуме, не слышимый никем иным, гремит божественный голос:
«Ты отдал мне своё сердце, однако твоя душа принадлежала другому. Я принимаю твою жертву, но отныне ты будешь жить и умирать во имя моё. Оступись, предай меня — и я верну себе своё, а твоя душа вернётся к твоему бывшему хозяину, чтобы быть сожранной и низвергнутой в небытие. Твоя душа остаётся истерзанной, истончённой твоими прошлыми ошибками. Омой её кровью с моим именем на устах, забирай жизни врагов и нечестивцев — и твоя душа восполнится. Тысяча жизней. Принеси мне их, и лишь тогда после смерти у тебя будет шанс избежать нечестивых лап своего бывшего хозяина».
⚔️ Малекит холодно наблюдает за чудом. «Боги сказали своё слово. Еретик очищен кровью и стал клинком в моей руке. Его душа истончена, но долг передо мной и Кхейном искупит её. Он будет убивать моих врагов».
🩸 Хеллеброн трепещет в религиозном экстазе, её глаза горят безумным огнём. «Кхейн принял жертву! Нечестивец стал праведником, орудием в Его руках! Иди и неси смерть, либо смерть заберёт тебя!»
🕷️ Морати скрывает хищную усмешку за бокалом вина. «Предал бога, но сохранить ли верность мне? Любопытная игра. А его обвинения в адрес укротителя… посеяли прекрасные семена паранойи. Соперничество было на виду, но зёрна сомнения всё равно посажены».
🛡️ Коуран одобрительно кивает, ценя абсолютную решимость. «Высшая форма преданности. Если он направит эту жертвенность на службу Королю-Чародею, он станет идеальным инструментом порядка».
🗡️ Тенеклинок из глубокой тени фиксирует итог. «Контракт с Кровавой Королевой исполнен безупречно. Изящное убийство самого себя. Достойно».
🔮 Иланья щурится, анализируя магический след воскрешения. «Божественное вмешательство. Редкое явление. Его душа теперь намертво связана кровью, это фундаментально меняет магическую структуру его существа».
🐾 Ракарт лишь пожимает плечами, теряя интерес. «Боги и их прихоти. Мне важнее звери и когти, а не воскресшие фанатики».
🌊 Локхир презрительно фыркает, крутя в руках кубок. «Проливать собственную кровь? Какая глупость. Матланн презирает таких. Кровь врагов, вот истинная валюта, а не этот театр мазохизма».
Среди претендентов реакция иная. Морган стоит с каменным лицом, но он чувствует, как аура подозрения Хеллеброн и её палачей теперь плотно окутывает его, обещая будущие проблемы. Сиррис холодно анализирует произошедшее, понимая, что баланс сил только что резко сместился. Лаэнир же сжимает кулаки, готовясь выйти к алтарю следом, зная, что планка жертвенности только что была поднята до божественного уровня.
После произошедшего Морати слегка улыбается, видя как её просьба исполнена претендентом. Радость Хеллеброн же видна невооружённым глазом: Синтариэль исполнил её волю и прошёл кровавой тропой до конца.
⏳ ПЕРЕДАЧА ХОДА
Кровь на алтаре ещё не успела остыть, а возрождённый служитель Кхейна уже уведён в покои. Боги ревниво смотрят с бронзовых пьедесталов, ожидая следующих даров.
Ход переходит к Лаэниру Предателю.
[Ожидание ответа от игрока Беспощадное Воинство (Лаэнир).]
Ondiris, (дополнительный ход — можно отправить сейчас или позже)
Когда отзвучали последние слова Чёрного Совета, и претенденты разошлись под грузом увиденного, Синтариэль не покинул Великий храм. Он знал, что его путь не завершён. Едва аристократы покинули галереи, к нему приблизилась одна из сестёр-ведьм — молчаливая, с глазами, полными фанатичного огня, — и жестом указала следовать за ней. Они миновали главный зал, прошли через узкую, высеченную в обсидиане дверь за статуей Кхейна и спустились в личные покои Кровавой Королевы.
Это было святилище внутри святилища. Небольшая комната, освещённая лишь багровыми жаровнями. Стены покрыты фресками, изображающими сцены великих жертвоприношений. Вдоль стен — стойки с ритуальным оружием, стеллажи со склянками крови и свитками. В центре, на возвышении, стояло простое, но массивное кресло из чёрного камня, на котором восседала Хеллеброн. Она была одна. Ни жриц, ни стражей. Только она и воскрешённый.
Синтариэль, всё ещё обнажённый, если не считать грубой ткани на бёдрах, опустился перед ней на одно колено. Его новые руки — живые, целые, но окрашенные в пульсирующий алый цвет — покоились на согнутом колене, и багровое сияние от них озаряло каменный пол. Хеллеброн долго смотрела на него, её глаза скользили по его телу, лишённому шрамов, по лицу, которое больше не скрывала маска, и, наконец, остановились на кровавых руках.
«Ты всё-таки сделал это», — произнесла она. Её голос звучал низко, с хрипотцой, но в нём не было насмешки. Только собственническое, почти интимное удовлетворение. «Я видела многих, кто кричал о верности Кхейну. Некоторые резали себя. Некоторые предлагали пленников. Но ты… ты предложил себя. Целиком. Без остатка. Ты умер на моих глазах, и Кхейн вернул тебя. Знаешь ли ты, что это значит?»
Синтариэль поднял глаза. В них горел ровный, тлеющий красный огонь. «Это значит, что я теперь принадлежу Ему. И тебе, Кровавая Королева. Ты вложила клинок в мою руку. Ты была свидетельницей моего отречения. Я — твой инструмент. Твой клинок. Направь меня».
Хеллеброн медленно поднялась с кресла. Она подошла к нему, и воздух вокруг неё, казалось, вибрировал от той самой ауры, что заставляет слабых падать ниц. Она провела когтистыми пальцами по его скуле, затем по плечу, и наконец взяла его правую руку — кровавую руку — и подняла её к свету жаровни. Багровое сияние усилилось, словно приветствуя хозяйку.
«Ты не просто инструмент, — прошептала она. — Ты — доказательство. Доказательство того, что гниль, которую сеет эта змея Морати, можно выжечь. Ты был её слугой. Ты знаешь их тропы, их тайные знаки, их убежища. Ты знаешь имена тех, кто носит маски при дворе, притворяясь верными. И теперь ты скажешь мне их все. А затем ты сам пойдёшь и принесёшь мне их сердца. Это и будет твоим настоящим служением».
Синтариэль склонил голову. «Я выпотрошу Культ Удовольствий изнутри, Кровавая Королева. Я знаю их лица. Я знаю их ритуалы. Я был одним из них. Я разорву их сеть нить за нитью. Никто не укроется — ни в тенях Гронда, ни в подземельях Клар Каронда. И Морган, и Морати, и все прочие будут принесены в жертву во славу Кхейна на твоём личном алтаре.».
Хеллеброн хищно улыбнулась, обнажив зубы. «Хорошо. Но тебе понадобится достойное обличие. Твои старые вещи сгорели — и прекрасно. Слаанеш не осквернит твою плоть больше никогда».
Она развернулась и подошла к дальнему стеллажу. С него она сняла аккуратно сложенную кольчугу — чёрную, воронёную, из мелких колец, которая текла в руках, словно ртуть. «Кольчуга Жертвоприношения. Её носил мой прежний чемпион, пока не пал в битве с демонами Хаоса. Она лёгкая, не стесняет движений, и — самое важное — оставляет твои руки открытыми. Каждый, кто увидит тебя в бою, увидит метку Кхейна. Пусть они знают, что на них смотрит сам Владыка Убийств».
Она бросила кольчугу ему в руки. Синтариэль поймал её и немедленно начал облачаться. Кольчуга села идеально, словно была выкована специально для него. Хеллеброн тем временем достала алый плащ — густого, кровавого цвета, с бронзовой застёжкой в виде сердца — и набросила его на плечи воина.
«Алый Плащ Искупителя. Пусть враги видят тебя издалека. Пусть они знают, что пощады не будет».
Следующей она сняла с подставки маску. Не глухую — другую. Это была верхняя половина шлема из кроваво-красного обсидиана, стилизованная под оскаленный череп. Лоб украшала вырезанная руна Кхейна — та же, что пульсирует на твоём пальце. «Алая Маска. Ты больше не прячешь лицо, но Кхейн должен видеть твои глаза, когда ты убиваешь. Эта маска не скроет твой гнев — она умножит его».
Синтариэль принял маску и закрепил её на лице. Красный обсидиан холодил кожу. Прорези для глаз идеально совпали с его новым, тлеющим взглядом.
Наконец, Хеллеброн вынула из ножен на стене два длинных изогнутых кинжала. Лезвия — чёрная эльтимаровая сталь, зазубренные с одной стороны, как пила. Рукояти — из отбеленной кости жертв, обмотанные красной кожей, в навершиях — крупные рубины, мерцающие в такт биению сердца. Она взвесила их в руках и протянула Синтариэлю.
«Кинжалы Кровавой Королевы. Выкованы в кузницах Хар-Ганета, закалены в крови новорождённых ведьм. Рубины в рукоятях настроены на жертвоприношения: когда ты убиваешь во имя Кхейна, они поют. Эти клинки не несут дешёвой магии Слаанеш. Они оставляют только чистую боль и чистую смерть. Они благословлены самим Кхейном, его силой и жаждой. Возьми их».
Синтариэль принял кинжалы. Ладони, окрашенные в алый, сомкнулись на рукоятях, и рубины наверший вспыхнули ярче, словно признав нового хозяина. Он поднялся с колена, теперь полностью облачённый — воин Кхейна с головы до пят, но с руками, обнажёнными до локтей, как вечное напоминание о его клятве.
«Я готов, Кровавая Королева, — произнёс он. Его голос, глухой и металлический, звучал с фанатичной твёрдостью. — Я выполню любую твою команду. Я найду каждого культиста. Я принесу тебе сердца Моргана, Морати и любого, кого ты назовёшь. Культ Удовольствий будет вырезан. Кхейн получит свою тысячу жизней. И Малекит получит Наггарот, очищенный от скверны Слаанеш».
Хеллеброн встала перед ним, её глаза горели безумным, экстатическим огнём. Она положила ладонь на его грудь, туда, где под кольчугой билось сердце, и прошептала: «Тогда иди. И пусть каждый твой удар будет молитвой. Пусть каждая капля пролитой тобой крови будет гимном Кхейну. А когда эта гнилая змея Морати поймёт, что её игрушки отбирают у неё одну за другой, передай ей, что это я послала тебя».
Синтариэль склонил голову в последнем поклоне, развернулся и покинул покои Кровавой Королевы. Кольчуга мягко звенела при каждом шаге, алый плащ струился за спиной, а рубины в рукоятях кинжалов пульсировали, предвкушая первую жертву.
Он вошёл в храм одним человеком, а вышел — орудием бога.
Обновленная анкета персонажа:
Имя: Синтариэль «Кровавые Руки» — Алая Длань Кхейна
Цвет: DarkRed #8B0000
Герб: ❤️🔥(Пылающее воскрешённое сердце)
Избранное божество: Кхейн, Владыка Убийств (истинное поклонение, скреплённое кровным контрактом). Бывший последователь Слаанеш; отрёкся публично на алтаре, принеся добровольно свою жизнь на заклание.
Душа: Принадлежит Кхейну по контракту, истерзана прошлым служением Тёмному Князю. Требует искупления через тысячу жизней, принесённых во славу Кроваворукого бога.
Новая внешность:
Возрождённый Синтариэль более не скрывает лица. Это классический лик тёмного эльфа — резкие, аристократические скулы, тонкие губы, прямой нос и острый подбородок, лишённые былых шрамов и уродства. Его глаза пылают ровным, тлеющим алым светом — в них больше нет пурпурного безумия Слаанеш, только фанатичная ярость и божественная воля. Длинные, иссиня-чёрные волосы спадают на плечи, часто небрежно перехваченные кожаным шнурком. Тело атлетичное, с прорисованными мышцами, бледная кожа безупречна и не несёт на себе ни единого изъяна, кроме главной метки: обе руки от локтей до кончиков пальцев навечно окрашены в густой, пульсирующий кроваво-красный цвет. Эта метка светится в такт биению сердца и источает слабое багровое сияние в присутствии врагов.
Новое снаряжение:
Алая Маска Кхейна: Вместо глухой золотой маски Слаанеш — открытый, но не менее пугающий шлем. Это литая алая маска, закрывающая верхнюю половину лица — ото лба до кончика носа, — оставляя открытыми нижнюю челюсть и пылающие глаза. Маска стилизована под оскаленный череп, но выполнена из кроваво-красного обсидиана с прожилками чёрного. На лбу выгравирована руна Кхейна. Она не скрывает эмоций, а усиливает их, превращая любое выражение лица в угрозу.
Кольчуга Жертвоприношения: Облегающая кольчужная броня из воронёной стали, покрывающая торс, плечи и бёдра. Кольчуга не стесняет движений, позволяя танцевать в бою с прежней грацией. Особенность: рукава кольчуги обрезаны на середине предплечья, полностью обнажая кровавые руки от локтей до пальцев — демонстрация метки Кхейна и вызов врагам.
Алый Плащ Искупителя: Тяжёлый плащ насыщенного алого цвета, скреплённый на левом плече бронзовой застёжкой в виде открытого сердца. Плащ окрашен натуральной краской из жертвенной крови — его цвет не случаен, он символизирует готовность проливать кровь во имя бога.
Кинжалы Кровавой Королевы: Парные длинные изогнутые кинжалы, вручённые лично Хеллеброн после возрождения. Лезвия из чёрной эльтимаровой стали, зазубренные с двух сторон для нанесения рваных ран. Рукояти из кости жертв, обмотанные настоящей кожей, в навершиях — крупные пульсирующие рубины, испускающие слабый багровый свет. Баланс идеален для парного боя. Клинки не несут магии Слаанеш; вместо пурпурного пламени они оставляют на плоти врагов только кровь, хлынущую из рваных ран.
Биография (обновлённая):
Бывший тайный магистр Культа Удовольствий в Клар Каронде. Годами вёл двойную жизнь, публично изображая верность Малекиту и Кхейну, а в подземельях устраивая оргии и жертвоприношения Слаанеш. Его величайшим преступлением было совращение и ритуальное заклание дипломатической миссии асуров с Ултуана. Явился на Испытания Чёрного Совета, чтобы обрести власть и расширить влияние культа.
Однако, в ходе испытаний его вера пошатнулась. Потеря левой руки в схватке с харибдой стала первым знаком. Осознав, что Слаанеш не дарует силы, а лишь истощает душу, Синтариэль совершил отчаянный акт: на алтаре Кхейна он публично отрёкся от Тёмного Князя, сжёг свои клинки и маску, обвинил другого культиста — Моргана, — и перерезал себе горло ритуальным кинжалом Хеллеброн. Кхейн принял жертву. Воскрешённый, с новой левой рукой и кровавой меткой навечно, Синтариэль стал истинным орудием Владыки Убийств. Его душа теперь связана кровным контрактом: тысяча жизней во славу Кхейна взамен на искупление и защиту от лап Слаанеш, который жаждет вернуть отступника.
Характер (обновлённый):
Прежнее садистское высокомерие уступило место суровой, фанатичной дисциплине. Синтариэль больше не считает войну «прелюдией к наслаждению» — теперь он видит в ней священный ритуал очищения. Он по-прежнему хладнокровен и расчётлив, но его действия направлены не на личное удовольствие, а на исполнение воли Кхейна. Он говорит мало, голос звучит глухо и металлически. В присутствии врагов его кровавые руки начинают светиться ярче — знак того, что Кхейн жаждет крови. Синтариэль несёт на себе бремя разорванной души: каждую секунду он помнит, что за малейшую слабость или предательство его сущность будет брошена обратно в лапы Слаанеш. Этот страх он превратил в оружие — абсолютную, несгибаемую волю к уничтожению врагов Кхейна, Малекита и Хеллеброн.
Новое изображение:
- Читать сайт без рекламы (реклама включена только для гостей).
- Читать сайт без принудительного кэширования страниц (режим задержки включён только для гостей).
- Оставлять комментарии, открывать темы на форуме и создавать собственные посты.
- Оценивать комментарии и контент других участников.
- Понимать, какие темы и комментарии вы уже прочитали, а какие нет.
Вы можете зарегистрироваться или войти.