[ФРИ] Расистские игры (DeepSeek)

«ДАМЫ И ГОСПОДА! ГНОМЫ И ЭЛЬФЫ! ОРКИ И ГОБЛИНЫ! СКАВЕНЫ, АМАЗОНКИ, БРЕТОНЦЫ И ВСЕ, КТО ВЫЖИЛ ПОСЛЕ ШЕСТИ ДИСЦИПЛИН! Я, ЛЮДВИГ ФОН ШТРОХАЙМ, ИМЕЮ ЧЕСТЬ ОБЪЯВИТЬ: ДИСЦИПЛИНА «ОСКОРБЛЕНИЕ ДВОРФА» СТАЛА ПОСЛЕДНЕЙ В ЭТИХ ИГРАХ! АЛЬРИК ЗЛОБНОБРОВ ИСПИСАЛ ПОЧТИ ДВАДЦАТЬ МЕТРОВ ПЕРГАМЕНТА, СЛОМАЛ ДЕСЯТОК ПЕРЬЕВ И ДВАЖДЫ ПЛАКАЛ! ЕГО КНИГА ОБИД РАЗБУХЛА ДО НЕВЕРОЯТНЫХ РАЗМЕРОВ, А МЫ СТАЛИ СВИДЕТЕЛЯМИ ВЕЛИЧАЙШЕГО УНИЖЕНИЯ В ИСТОРИИ ГНОМЬЕГО НАРОДА! НО ГЛАВНОЕ — МЫ УЗНАЛИ, КТО СТАЛ ЧЕМПИОНОМ ЭТИХ ИГР!»

• 🍺 Пропитые Бороды и 🌴 Сёстры Джунглей набрали равное количество очков (19). Дворфы занимают второе место по лучшему результату в последней дисциплине (3-е место против 1-го у амазонок) — у них больше серебряных наград, что ставит их выше.

Когда колесница с гербом «Пивной штопор» — наскоро сколоченная из-подручного материала телега, влекомая четвёркой боевых баранов, — въехала в ворота Карак-Анкора, её встречала толпа. Гномы, эльфы (пришедшие поглазеть на унижение соседей), люди и даже пара затесавшихся орков — все ждали возвращения серебряных призёров. Перегар Кнут и Пряник, восседавший на бочонке эля, поднял кружку и гаркнул во всю мощь своих пропитых лёгких:
— МЫ ВЕРНУЛИСЬ! МЫ ПОКАЗАЛИ ЭТИМ ВЕРЗИЛАМ, ЧТО РОСТ НЕ ГЛАВНОЕ! ГЛАВНОЕ — УМЕНИЕ ПИТЬ И ЗАПИСЫВАТЬ ОБИДЫ! МЫ ВТОРЫЕ! А ЭТО ЗНАЧИТ, ЧТО МЫ ПОЧТИ ПЕРВЫЕ, ТОЛЬКО ЧУТЬ-ЧУТЬ ОБИДНЕЕ!

Толпа взревела. В воздух полетели кружки, шлемы и один особо впечатлительный гном, который слишком рьяно праздновал и не удержался на ногах. Началось триумфальное возвращение — растянувшееся на три дня, два погрома и одну внеплановую ревизию пивных запасов.

После Игр Перегар окончательно уверовал в свой метод «пива и закуски». Он открыл консультационную фирму «Пропитый Коуч», специализирующуюся на антикризисном управлении гномьими гильдиями. Его методика проста: каждый цех получает бочонок эля за выполненный план и лишается пива на неделю за просрочку. За первый же год он вывел из банкротства три кузницы, две шахты и один особо запущенный трактир. Его книга «Кнут, пряник и пенное: как я заставил гномов работать, не отрываясь от кружки» стала бестселлером в Карак-Анкоре — правда, большую часть тиража скупили и сожгли конкуренты, что Перегар счёл высшей формой признания. В Книгу Обид на него заведено четыре отдельных тома — и это только от завистников. Сам он на это лишь хмыкает: «Обиды — это KPI популярности. Растём».

Слава о гноме, который с закрытыми глазами отсёк три эльфийские ветви генеалогического древа, разнеслась далеко за пределы Империи. Каспара повысили до старшего громобоя и выдали именную винтовку с гравировкой «Тому, кто видит сердцем». Правда, из-за врождённого косоглазия он до сих пор иногда стреляет в сторону от мишени, но, как показали Игры, попадает именно туда, куда нужно. Имперские инженеры всерьёз рассматривают его как доказательство того, что «меткость — это не про зрение, а про душу». Эльфийские же снайперы принципиально не признают его рекорд, считая, что «это было случайное стечение обстоятельств и скрытые руны». Каспар на это отвечает коротко: «Пусть запишут обиду. У меня зрение не очень, но в книгу я попаду».

Заняв третье место в «Оскорблении гнома» и четвёртое в «Поедании острого», Филли окончательно утвердился в статусе живой легенды. Его выступление с книгой обид на эльфов и обвинение Альрика Злобноброва в «тайном эльфолюбии» вошло в анналы гномьей риторики, а речитатив «Мы насрём в твоём доме и сожжём твою дверь» распевают во всех караках. Филли, впрочем, слава не изменила: он по-прежнему пьёт, дерётся и периодически ловит «белочку», во время которой разговаривает с воображаемой эльфийской девой. В один из таких приступов он записал в Книгу Обид обиду на себя самого за то, что «недостаточно обидел Альрика». Книга, не выдержав такого уровня саморефлексии, захлопнулась и не открывалась три дня.

Несмотря на штраф за рунную музыку и обидный чих Бориса, Барран вернулся в Карак-Анкор героем. Его «концерт на наковальне» в исполнении Верценгетерикса признан «культурным достоянием гномьего народа», а сам баран Борис получил официальное звание «Боевой Баран Первого Ранга» и пожизненное довольствие в виде лучшего ячменя. Правда, после Игр Борис приобрёл привычку чихать всякий раз, когда видит эльфа, что уже стало причиной трёх дипломатических инцидентов. Гномий парламент обсуждает, не записать ли этот чих в Книгу Обид как «биологическое оскорбление эльфийской расы». Барран же, впервые в жизни почувствовав вкус славы, перестал дрожать при виде опасности — теперь он дрожит только при виде эльфийских манекенов, к которым у него выработалась стойкая неприязнь.

Старый рунный кузнец, чьи частушки и руны меткости стали одновременно причиной штрафа и вдохновения для дворфийских трибун, вернулся домой с триумфом. Его артрит, энурез и остеохондроз после Игр, разумеется, никуда не делись, но теперь он лечит их исключительно пивом и славой. Верценгетерикс основал школу «Боевой Наковальни», где молодых гномов обучают искусству выбивать руны прямо во время пения матерных куплетов. Его коронный номер — «Баллада о треснувшем заде», исполненная во время выступления эльфов, — теперь является обязательным элементом любого гномьего застолья. Сам он, впрочем, утверждает, что лучшая его работа — это момент, когда Имрик заметил руны и подал протест. «Если сам Имрик обратил на меня внимание, значит, я чего-то стою», — говорит он, довольно поглаживая наковальню.

Выдающийся атлет, протащивший гоблина Туйта через полосу препятствий и получивший девять баллов от Крудера, стал культовой фигурой. Его сравнивают с големом, тараном и «самой тупой, но самой надёжной консервной банкой в истории гномьего спорта». Орм, как и прежде, мало что понимает, но теперь его приглашают на все мероприятия, где нужно что-то проломить, протаранить или просто постоять для устрашения. Его фраза «Пиво. Холодное. Сейчас.» стала крылатой, и трактирщики Карак-Анкора соревнуются, кто быстрее подаст ему кружку — задержка чревата проломленной стеной. В Книгу Обид на Орма записана всего одна обида: «Слишком быстро выпил. Не успел заказать вторую». Впрочем, он не в обиде.

Главный дворфийский судья вернулся в Карак-Анкор богаче, чем уезжал, но беднее, чем мог бы быть, если бы не проиграл несколько пари Маме-Гром и не принял пару сомнительных золотых браслетов от эльфов. Впрочем, его репутация «неподкупного, но очень дорогого» только укрепилась. Златолюб открыл собственную букмекерскую контору «Честный Гном», где принимает ставки на всё — от гномьих турниров до вероятности того, что эльфы снова подадут протест. Его рог с бесконечным пивом стал экспонатом в зале славы Карак-Анкора, хотя сам Златолюб периодически пытается его выкупить обратно — «для личного пользования, исключительно в инвестиционных целях».

Вечером после возвращения вся команда собралась в трактире «Усталый Топор». Перегар поднял кружку и произнёс тост, который тут же записали в отдельную, специально заведённую книгу — «Книгу Подвигов, Совершённых В Состоянии Лёгкого Подпития»:

«Мы не взяли золото. Мы взяли серебро. И пусть бретонцы со своим скелетом празднуют — они заслужили. Но мы, дворфы, знаем: серебро — это металл терпеливых. Мы записали все обиды, выпили всё пиво и вернулись с высоко поднятой бородой. А через сто лет, на следующих Играх, мы возьмём золото. И запишем на нём все их имена. До тех пор — дайте гномам рома!»

Грянул хор. Борис чихнул. Все дружно записали это как хорошую примету.

Когда лодка, выдолбленная из цельного ствола железного дерева, причалила к берегам Люстрии, их встречали всем племенем. Шаманки били в барабаны, воины потрясали копьями, а старейшины — специально обученные ящеры — одобрительно щёлкали зубами. Тзири-Пиранья, стоявшая на носу лодки, поднесла Рупор Предков к губам и объявила так, что вспугнула стаю попугаев за милю:
— МЫ ВЕРНУЛИСЬ! МЫ НАЧАЛИ С ПОСЛЕДНЕГО МЕСТА И ЗАКОНЧИЛИ НА ПЬЕДЕСТАЛЕ! ЭТО НЕ ПРОСТО БРОНЗА — ЭТО ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ТОГО, ЧТО ЖЕНЩИНА, ДАЖЕ ЗАГНАННАЯ В УГОЛ ШТРАФАМИ И САБОТАЖЕМ, СПОСОБНА ПОДНЯТЬСЯ, ОТРЯХНУТЬСЯ И ВРЕЗАТЬ ОБИДЧИКУ ПО САМОМУ ДОРОГОМУ — ПО ЕГО САМОМНЕНИЮ! МЫ НЕ ПРОСТО УЧАСТВОВАЛИ — МЫ ДИКТОВАЛИ МОДУ! ФИНАНСОВЫЙ АПОКАЛИПСИС ДЛЯ ГНОМА, МАТРИАРХАЛЬНЫЙ ПРИГОВОР ДЛЯ АРХИВАРИУСА, АБСОЛЮТНЫЙ РЕКОРД В «ОСКОРБЛЕНИИ» — ВСЁ ЭТО СДЕЛАЛИ МЫ! И ЕСЛИ КТО-ТО ДУМАЕТ, ЧТО ТРЕТЬЕ МЕСТО — ЭТО МАЛО, ПУСТЬ ПОПРОБУЕТ ПОВТОРИТЬ НАШ ПУТЬ!

Деревня взревела. Две боевые жабы, всё это время охранявшие раздевалку на арене, были торжественно выпущены в священный пруд и объявлены «Почётными Сёстрами». Вечером состоялся пир — зажаренный карнозавр, реквизированный эль (гномы до сих пор пишут обиду) и танцы до рассвета. Тзири лично станцевала с каждой из своих атлеток, а потом уснула прямо на плече Зары, что-то бормоча во сне про «страховой полис» и «девальвацию кроны».

Вернувшись в Люстрию, Тзири недолго отдыхала. Её талант мотивационного оратора и мастера психологической войны был слишком ценен, чтобы растрачивать его на спокойную жизнь в деревне. Уже через месяц она отправилась в турне по городам Империи с программой «Голос, Который Вы Услышите Даже Если Не Захотите». Её лекции — смесь боевых кличей, матриархальной философии и практических советов по запугиванию оппонентов — собирали полные залы. Особой популярностью пользовался мастер-класс «Как оскорбить дворфа, чтобы он записал это на пяти метрах пергамента». Имперские бюргеры бледнели, но платили золотом. Рупор Предков стал её визитной карточкой, а указка-копьё — любимым инструментом для указания на недостатки в аргументации собеседника. Сэр Рено де Араньон, узнав о её успехах, якобы передал через Жана, что «эта женщина почти достигла громкости, достойной бретонского рыцаря». Тзири сочла это комплиментом.

Кабока вернулась к своему любимому занятию — таскать каменные блоки для строительства храмов. Но после того как она метнула «Грубый Аргумент» в генеалогическое древо и снесла половину эльфийских предков, её репутация выросла до небес. Теперь её приглашают на все ответственные стройки, где нужно «подвинуть вон ту гору» или «чуть-чуть подправить ландшафт». Амулет-зверушка по-прежнему молчит, но Кабока точно знает: он гордится ею. В свободное время она тренирует молодых амазонок метанию тяжёлых предметов. Её главный совет: «Если не попала — бери камень побольше».

После того как Цима нанесла десять безупречных уколов в спину манекенам и собрала компромат на Златолюба, её «Дневник Параноика» стал легендой. Вернувшись домой, она возглавила службу безопасности племени — и теперь ни одна диверсия, ни одно осквернение раздевалки не повторятся. Две боевые жабы, прошедшие с ней через все Игры, получили повышение и теперь командуют отрядом земноводных стражей. Сама Цима по-прежнему проверяет каждый угол трижды, но теперь её паранойя направлена в продуктивное русло: она разработала систему сигнализации из натянутых лиан, которая срабатывает за милю до приближения скавенов. Владикус, узнав об этом, записал её в личный список «Самых опасных самок, к которым лучше не соваться».

После триумфального прохождения полосы препятствий с пьяным Каэленом на плечах Йарина стала чемпионкой Люстрии по паркуру. Её «Когтистые тапки» теперь — обязательный элемент экипировки молодых разведчиц, а плащ из перьев попугая объявлен «национальным достоянием матриархата». Сама Йарина не изменилась: она по-прежнему носится по стенам, ловит мух и смотрит в разные стороны. Но теперь, когда она так делает, никто не смеётся — все знают, что именно этот взгляд помог ей увидеть манекены, которые не заметил никто другой. Её выступление в «Переноске пьяного кислевита» изучают как образец адаптации к нестандартному грузу. Каэлен, говорят, до сих пор икает при упоминании её имени.

Луми, прошедшая через роль «пьяного кислевита» и «Медитацию Пылающего Лотоса» в поедании острого, вернулась домой и погрузилась в ещё более глубокую медитацию. Её опыт пребывания в зубах Крысоогра Дика она осмыслила как «погружение в первобытную гармонию», а поедание перца — как «принятие вселенского огня». Теперь она — верховная жрица храма Ригг, и её мурлыканье лечит душевные раны. Паломники со всей Люстрии приходят к ней за благословением и уходят, унося с собой аромат ванили и состояние полной безмятежности. Говорят, что один имперский купец, страдавший бессонницей, заснул прямо у её ног, проспал три дня и проснулся полностью исцелённым. Луми на это лишь улыбнулась и сказала: «Сон — это тоже форма гармонии».

Выступление Зары в «Оскорблении дворфа» стало легендой ещё до того, как она покинула арену. Четыре метра девяносто четыре сантиметра записи в Книге Обид, божественное спокойствие и слова, которые превратили Альрика Злобноброва в философа поневоле, — всё это обеспечило ей место в истории Игр. Вернувшись в Люстрию, Зара наконец-то перестала извиняться за своё существование. Она по-прежнему стесняется, по-прежнему краснеет и по-прежнему хочет плести венки, но теперь она знает: её сила — не проклятие, а дар. Она удалилась в горы, где, по слухам, тренирует молодых амазонок искусству «тихого приговора». Её «Дубина Стыда» теперь хранится в храме как реликвия, а боевая раскраска «Нежный Лотос» стала символом того, что красота и мощь могут существовать вместе. Альрик Злобнобров, говорят, до сих пор перечитывает её свиток и плачет.

Вернувшись домой, Мама-Гром немедленно созвала Вселюстрийский Съезд Радужных Сестёр и зачитала доклад на тему «Как я судила патриархат и что из этого вышло». Доклад длился шесть часов, и за это время она успела объявить войну Имперской гильдии букмекеров, потребовать переименования «Расистских игр» в «Расистско-Сексистские игры» и предложить ввести отдельную дисциплину «Метание мужа в длину». Её свисток «Глас Справедливости» теперь является официальным символом женского судейства, а два судейских кресла, которые она занимала, были торжественно перевезены в Люстрию и установлены в зале собраний. Мама-Гром сидит на них до сих пор — по одному на каждую ягодицу, — и горе тому, кто попытается их отнять.

Вечером после возвращения сёстры собрались у костра. Тзири подняла чашу из скорлупы кокоса и произнесла тост, который немедленно выбили на каменной табличке у входа в храм:

«Мы начали с позора и штрафа. Мы прошли через осквернённую раздевалку, саботаж и недоверие. Но мы не сломались. Мы показали им, что женщина — это не только мышцы, не только скорость, не только яд и не только мурлыканье. Женщина — это всё сразу. Мы — сёстры. И пока мы вместе, никакой патриархат нам не страшен. За нас! За Люстрию! И за то, чтобы следующие Игры выиграла женщина!»

Сёстры выпили. Жабы квакнули. Зара тихо басом сказала: «Простите… то есть спасибо… то есть я люблю вас… простите, что я это сказала…» — и заплакала от счастья. Никто не смеялся.

Когда извилистые туннели Свавенблайта наконец сомкнулись за хвостом последнего атлета, в подземной столице воцарилась тишина — настолько глубокая, насколько вообще возможна тишина в городе, где каждую секунду кого-то предают. Команда «ТНН» вернулась домой. Они не взяли золота, не взяли серебра, не взяли даже бронзы. Но они взяли кое-что более ценное: опыт. А также три скавенских жизни, два испорченных чемодана, один комплект кружевных трусов (возвращён амазонкам с извинениями, написанными на клочке туалетной бумаги) и абсолютное, непоколебимое убеждение, что в следующий раз они непременно выиграют. Если, конечно, перестанут саботировать сами себя.

Владикус Опоздавший, стоя на трибуне из ящиков с варп-камнем, подвёл итог краткой речью:

«Мы были велики! Мы напугали бретонку до истерики, мы оскорбили гнома почти до инфаркта, мы пырнули в спину каждого, до кого дотянулись! Да, нас штрафовали. Да, мы иногда мешали сами себе. Но кто не штрафован — тот не скавен! Мы — ТНН! Темные эльфы не нужны, но и мы пока не на пьедестале. Это несправедливо-несправедливо! Но мы исправим! В следующих Играх мы возьмём золото, даже если для этого придётся украсть его до начала соревнований!»

После Игр Владикус вернулся в Свавенблайт в ореоле скандальной славы. Его диверсии — от поедания кружевных трусов до оставления куч в раздевалке амазонок — стали легендой подземного мира. Совет Тринадцати, заседающий в глубинах города, вызвал его на ковёр с намерением казнить за «излишнюю публичность, противоречащую политике конспирации». Но Владикус, не растерявшись, предъявил совету конвенцию 77 пункт 1 «О медицине скавенского народа», зеркало правды, неизменно отвечающее «да», и живую мутантку-зверолюдку, которую он по-прежнему таскал за собой. Совет, впечатлённый такой подготовкой, не только помиловал его, но и назначил главным пиар-менеджером скавенского спорта. Теперь он тренирует молодых крыс, внушая им главный принцип: «Если не можешь победить честно — победи нечестно. Если не можешь нечестно — хотя бы напакости красиво».

Крысоогр Дик, великий альбинос, проломивший спиной забор и бережно пронёсший Луми-Лиану через полосу препятствий, стал национальным героем среди тех скавенов, у которых есть хоть капля мутантской крови. Его сила и неожиданная нежность к амазонке породили волну романтических баллад, которые, правда, запретили после того, как его жена-эльфийка лично явилась в подземный город и устроила скандал. Дик, впрочем, не расстроился: он вернулся к любимому хобби — шахматам. Его коронный дебют «Белая Ярость» теперь изучают в скавенских академиях. Жена подарила ему шахматную доску с фигурками, изображающими всех участников Игр. Пешка-амазонка, по настоянию Дика, ходит на три клетки вперёд.

Старый вояка, узнавший имена на эльфийском древе лично и метавший топор с армейской точностью, вернулся домой и немедленно был повышен до генерала. Его беседы с Крудером о том, что «до изобретения варп-топлива и гоблины летали дальше, и скавены кусались больнее», были записаны и изданы отдельной брошюрой, которая стала обязательным чтением в военных академиях. Правда, сам Мембер не читает — он читает по слогам, зато с полной уверенностью того, что его будут слушать. И слушают. Его мемуары «Резня под Мариенбургом и другие истории, которые я рассказывал Крудеру» разошлись тиражом в три тысячи экземпляров — из которых две тысячи были украдены, что Мембер счёл высшей формой уважения.

Кок, пронзивший эльфийский манекен насквозь в приступе ярости и едва не атаковавший зрителей, после Игр долго не мог успокоиться. Его мотивация — «все манекены — женщины, которые меня отвергли» — вызвала бурную реакцию в скавенском обществе. Его пригласили вести колонку в журнале «Современный Холостяк Свавенблайта», где он публикует статьи из серии «Как закадрить любую девушку, не попадая в темницу Наггаронда». Буклетик «Как закадрить любую девушку», который он мял в лапах на протяжении всех Игр, наконец-то был дописан и издан. Правда, первую партию тиража сожгла Морати. Кок не расстроился — он уже работает над второй редакцией.

Выступление Митстика в «Оскорблении дворфа» — когда он просто рассказывал о жене, дочках и «Гномодаве» в гараже, искренне жалея одинокого архивариуса — вошло в историю как «самое доброе унижение». Вернувшись домой, Митстик наконец-то починил отцовский «Гномодав». Машина завелась с третьего раза и немедленно врезалась в статую Рогатой Крысы, что было сочтено хорошим предзнаменованием. Семья Митстика накопила на отпуск в Катае, и теперь он периодически присылает открытки с пальмами и подписью: «Тут хорошо, но скучновато. Никто не пытается меня оскорбить». Его жена гордится им, дочки рассказывают в школе, что их папа «победил гнома добротой», а соседи до сих пор не верят, что этот скромный семьянин был на Расистских играх.

Абсолютный триумф Хьюджболса в «Поедании острого» — шесть раундов, ни одного глотка воды, варп-отрыжка и вопрос «Повторить?» — сделал его культовой фигурой среди скавенских гурманов. Рестораны Свавенблайта наперебой предлагают ему пожизненное обслуживание в обмен на право повесить его портрет над стойкой. Хьюджболс согласился на все предложения, и теперь его изображение украшает примерно двести заведений, что создаёт некоторую путаницу. Его кадило, которым он крестил миски с экстрактом Хаоса, хранится в храме Рогатой Крысы как священная реликвия. Поговаривают, что Хьюджболс работает над собственной линейкой соусов — «Благословение Чумы», «Покаяние Огнём» и «Прости-Прости, Если Съел».

Джонни вернулся в Свавенблайт совершенно другим скавеном. Он больше не прячется под стол при виде женщин, не краснеет до корней хвоста и даже научился говорить «нет» — правда, пока только шёпотом и исключительно в адрес тех, кто слабее его (таких немного). Три обещанные Владикусом девчонки и билет в Адскую Дыру так и не материализовались, но Джонни не в обиде — его плащ «секс-инструктора» теперь является символом того, что даже самый неуверенный скавен может стать судьёй и пережить шесть дисциплин без единого покушения на свою жизнь. Его камасутра, намокшая от пота и пролитого пива, была торжественно высушена и подарена музею Игр. Сам Джонни теперь тренирует молодых судей, внушая им главное правило: «Если не знаешь, как судить, смотри на Маму-Гром и делай наоборот».

Перед тем как разойтись по норам, команда собралась в любимом баре «Тухлый Глаз». Владикус поднял кружку с подозрительной жидкостью и произнёс тост, который немедленно записали на обрывке пергамента и прикололи к доске объявлений:

«Мы не победили. Но мы и не проиграли. Мы просто были собой — хитрыми, подлыми и немного глупыми. Мы напугали леди Минерву, мы оскорбили дворфа, мы протащили амазонку в зубах и проломили забор спиной. В следующих Играх мы будем умнее. Мы не будем гадить в раздевалке перед выступлением — мы будем гадить ПОСЛЕ. Мы не будем показывать Джонни три пальца — мы покажем четыре. И тогда золото будет нашим. Да здравствует ТНН! Темные эльфы всё ещё не нужны, но мы их всё равно не любим!»

Все выпили. Хьюджболс рыгнул зелёным дымком. Где-то в углу Митстик тихо рассказывал дочкам по скавен-связи, как он «победил гнома тем, что просто был собой». Джонни, уже изрядно захмелевший, пытался вспомнить, на какой странице камасутры описана «тактическая перегруппировка». Владикус смотрел на всё это и улыбался. Он знал: они ещё вернутся.

Когда пыль над Великой Ареной улеглась, орки покидали Альтдорф без медалей, но с гордо поднятыми головами. Асмонзол Грязнорык, хромая после очередного подзатыльника от Эзари, шагал во главе своего маленького отряда, бормоча под нос «традиционные истины». Формально они заняли последнее место. Но разве это имело значение? Они орали громче всех, сломали больше всего инвентаря и первыми доказали, что сквига можно использовать как тактическое оружие в поедании острого. И пусть итоговая таблица говорит обратное — для любого орка, который видел, как Маскар сносит четыре ветви одним броском или как Лолвалл нёс старика Прошку с нежностью, достойной лучших воинов, — они были победителями. В конце концов, в настоящей битве орки не считают очки — они считают поверженных врагов. А врагов, которые после Игр долго не могли прийти в себя, было предостаточно.

Асмонзол, обернувшись к своему воинству, прохрипел сквозь искривлённые зубы:

«Мы… эти… короче… мы лучшие! А цифры — это для бобовых человечков и карликов. У нас другие цифры! Мы считаем, сколько раз нас боялись. И нас боялись много! Очень много! Значит, мы победили! Эзари, подтверди!»

Эзари Громадина, немного подумав, с гордостью выдал: «…Цифры… плохие… мы… хорошие… э-э… да!» — и для убедительности сломал ближайшее дерево.

Вернувшись в Дикоземье, Асмонзол обнаружил, что его статус шамана-теоретика «традиционных истин» значительно вырос. Ещё бы — он лично тренировал команду для Расистских игр и даже почти занял не последнее место! Его приглашали в соседние племена читать лекции о «правильном воспитании боевого духа через подзатыльники и грибы». Он с радостью соглашался, потому что лекция обычно заканчивалась общим мордобоем, а это был его любимый формат. Его трактат «Традиционная истина номер три: если ты проиграл — значит, ты недостаточно громко орал» высекли на каменной плите и установили в центре лагеря. Каждый вечер у этой плиты собираются молодые орки и гоблины, чтобы поспорить, кто громче. Асмонзол смотрит на них и млеет: истина живёт.

Лолвалл, прославившийся тем, что аккуратно пронёс Прошку через всю полосу препятствий, вернулся домой и немедленно потерял половину своего арсенала — как обычно. Однако его подвиг с «хрупким стариком» разошёлся среди орков: его начали звать «Нежный Пушкосуй». Сам Лолвалл не вполне понимал, что это значит, но прозвище ему нравилось. Он по-прежнему коллекционирует оружие, которое ломается в самый неподходящий момент, и время от времени повторяет, что «если пушка не стреляет, ею всё равно можно хорошо ударить». Однажды он попытался засунуть в ствол пушки сквига, чтобы «улучшить баллистику», но Трумпи вовремя вмешался. Сквиг выжил, пушка — нет. Лолвалл не расстроился: «Это был тактический эксперимент».

После того как Маскар, очистившись от спор при помощи журнальчика от сла-на-шута, снёс четыре позорные ветви в первой дисциплине, его авторитет среди ревнителей «зелёной чистоты» взлетел до небес. Теперь он — верховный инспектор по оттенкам кожи, и его слово в вопросах «достаточно ли ты зелёный» — закон. Споры он, впрочем, выпускает по-прежнему непрерывно, но теперь это считается «благословением чистоты». Молодые орки выстраиваются в очередь, чтобы он на них чихнул. Его женат на тёмной эльфийке, которая неожиданно прониклась его фанатизмом и теперь носит зелёный плащ. Говорят, что она единственная, кому Маскар позволяет не быть зелёной — «потому что она трофей, а трофеи бывают разного цвета».

Гоблин-скрытник, чьё зачитывание хроники унижений гномов вызвало двухметровую запись в Книге Обид, вернулся в Дикоземье настоящей звездой. Его подвиги — от кражи гномьих кружек до осквернения статуй — теперь пересказывают у костров, и каждый рассказчик добавляет что-то от себя. Крудер назвал его «молодцом», и это, пожалуй, высшая награда, которую может получить гоблин. Сам Туйт, вдохновлённый успехом, открыл «школу скрытного пакостничества» для молодых гоблинов. Основной предмет — «Как сделать так, чтобы гном записал обиду, но не смог тебя поймать». Учебное пособие представляет собой украденную Книгу Обид с комментариями на полях. Гномий посол уже трижды требовал вернуть книгу, но Туйт всякий раз отвечает, что «это трофей, а трофеи возвращать — не по-мужски». Крудер, узнав об этом, снова назвал его молодцом.

Трумпи, чей сквиг объелся острого и уснул прямо на голове, вернулся домой всё с тем же сквигом на макушке. Сквиг, похоже, окончательно решил, что голова Трумпи — его законное место жительства. Трумпи это вполне устраивает. После Игр он попытался снова заняться разведением сквигов, но теперь каждый раз, когда он предлагает кому-то «лучшего сквига в мире», ему не верят. «Ты же тот самый, чей сквиг лопнул от перца!» — кричат ему вслед. Трумпи не обижается. Он открыл лавку «Сквиги от Трумпи: не лопаются (почти)», но бизнес идёт туго — сквиги по-прежнему сбегают. Впрочем, у него есть один постоянный клиент: Крудер, который считает, что сквиг на голове придаёт Трумпи «правильный боевой вид».

Эзари, самый большой орк, который когда-либо пытался повторить за тренером сложные слова, вернулся домой и немедленно был провозглашён «почётным тараном племени». Его умение ломать препятствия, будь то забор или случайный зритель, не знает равных. Он по-прежнему обожает Асмонзола и всюду ходит за ним, время от времени пытаясь повторить его «заумные мудрости». Получается не очень. Но его искренность и доброта обезоруживают даже врагов. Говорят, что после Игр он подружился с Зарой-Молот — они обменялись парой фраз, состоящих в основном из «простите» и «э-э-э», но поняли друг друга без слов. Теперь они переписываются через гоблинов-курьеров, и каждое письмо начинается с извинений за то, что письмо вообще было отправлено.

Вернувшись домой, Крудер стал ещё более авторитетным судьёй. Его вердикты теперь цитируют с той же серьёзностью, с какой цитируют древних вождей. «Если баба дерётся как мужик — это почти мужик», «Сквиг — часть снаряжения» и «Гном ударил гнома книгой — сильно, но без драки» вошли в устный свод законов Дикоземья. Его гоблин-спутник по-прежнему сидит у него на коленях, и никто, даже после того, что эльфы показали в «запугивании», не смеет задавать вопросы. Крудер готовится к следующим Играм: он уже начал тренировать молодого орка, который, по его мнению, «почти не баба и почти не крыса».

Вечером после возвращения команда собралась у самого большого костра. Асмонзол поднял кружку с грибным пивом и прохрипел тост, который немедленно нацарапали на коре ближайшего дерева:

«Мы не взяли медалей. Нам они не нужны. Мы взяли другое: мы взяли их страх. Мы показали, что орки, гоблины и сквиги — это сила! Мы последние в таблице, но это потому, что таблица — глупая! Она считает цифры, а не боевой дух! Мы — Лучшие существа! И победители! Кто считает иначе — тот не прав и дурак! За нас!»

Орки взревели. Трумпи запустил сквига в воздух — сквиг, пролетев пару метров, вцепился в ближайший тотем и остался там висеть, довольно жуя древесину. Крудер одобрительно кивнул. Туйт уже обдумывал, как бы незаметно стащить чью-нибудь кружку. В конце концов, жизнь продолжается. И когда-нибудь они вернутся.

Когда корабли Ултуана, ведомые попутным ветром и магией, отчалили от имперских берегов, на их палубах царило молчание. Не гробовое — эльфы никогда не признали бы, что способны на такую вульгарную эмоцию, — но задумчивое. Принц Аландриан, парящий на Валарионе над флагманским судном, смотрел на удаляющийся Альтдорф с выражением человека, который только что съел что-то не совсем изысканное, но вынужден признать, что блюдо было… оригинальным.
Четвёртое место. Это слово жгло язык каждому, кто осмеливался произнести его вслух. Эльфы — создатели древнейшей цивилизации, наследники драконов, поэты и воины, чья история насчитывает тысячелетия, — оказались позади дворфов, амазонок и бретонцев. Впереди были только орки и скавены — что, разумеется, не считается, потому что орки и скавены вообще не считаются.

И всё же, если отбросить эмоции (а эльфы умеют отбрасывать эмоции, как никто другой), в выступлении команды были моменты подлинного величия. Лаэрион, взявший абсолютный рекорд в метании топора. Лириэль, чьё ледяное красноречие в «Оскорблении гнома» вызвало почти трёхметровую запись в Книге Обид. Даже провалы были… стильными провалами. Имрик, вернувшийся на Ултуан с Веером Презрения, развёрнутым на сто процентов, лично внёс запись в Свиток Превосходства: «Расистские игры — испытание, недостойное эльфийской расы. Однако мы снизошли до участия и показали низшим существам, что даже в поражении мы сохраняем достоинство. Рекомендация: в следующий раз выставить команду целиком из драконов».

После Игр Аландриан вернулся в Каледор и немедленно созвал совет Принцев-Драконов. Его доклад «О недопустимости участия в соревнованиях, где правила меняются под низшие расы» длился шесть часов и содержал сорок семь слайдов с диаграммами. Главный вывод: драконы должны быть допущены к любым дисциплинам, потому что дракон — это не транспорт, а «продолжение эльфийской души». Совет, впечатлённый аргументацией, постановил направить в оргкомитет Игр официальный протест, который будет рассматриваться примерно столько же, сколько эльфы живут. Сам Аландриан, впрочем, не унывает: он тренирует новую команду, в которую входят исключительно всадники на драконах. «Если низшие расы хотят честной конкуренции, — говорит он, — пусть заводят себе драконов».

Лаэрион, чьи пять из пяти в первой дисциплине стали легендой, а последующая глубокая усталость — предостережением, вернулся в Хоэт и погрузился в медитацию. Его меланхолия, обычно философская, приобрела новый оттенок: теперь он размышляет не только о тщете бытия, но и о тщете судейства. «Я поразил пять ветвей, но что есть ветвь, как не метафора несовершенства?» — записал он в своём дневнике. Его пригласили преподавать в Академию Меча, где он вёл курс «Эстетика Точного Удара». Студенты боготворили его, хотя признавались, что после его лекций им хотелось не столько фехтовать, сколько лечь на пол и смотреть в потолок. Сам Лаэрион время от времени вспоминает Игры — и тогда на его губах появляется едва заметная улыбка. «Это было… почти забавно», — говорит он, и это, пожалуй, самая высокая похвала, которую он способен дать.

Лириэль, чьё выступление в «Оскорблении дворфа» стало вторым по длине записи в Книге Обид, вернулась в Авелорн с триумфом. Её цитировали при дворе, её остроты пересказывали шёпотом, а копия древнего трактата «О превосходстве ултуанской расы над неразумными бородатыми созданиями», которую она зачитывала, была переиздана с золотым тиснением и предисловием «С благодарностью Лириэль, за то, что напомнила нам, кто мы есть». Сама Лириэль, впрочем, капризно морщится при упоминании Игр: «Это было так… утомительно. И пыльно. И эти гномы… они действительно думают, что их борода имеет значение?» Тем не менее, она согласилась написать мемуары. Рабочее название: «Как я унизила дворфа и почти не испачкала платье».

Каландриан, младший брат тренера, пережил, возможно, самое унизительное событие Игр: ему запретили выезжать на драконе. Этот момент — когда судьи сказали «нет», а Каландриан был вынужден бежать пешком с пьяным скавеном на плечах — преследовал его долгие месяцы. Но, как это часто бывает с младшими братьями, унижение закалило его. Он удалился в горы, где тренировался с таким усердием, что дракон Имратиль, глядя на него, тоже начал подтягиваться. Теперь Каландриан — один из лучших бойцов Каледора, и каждый раз, когда кто-то упоминает Игры, он сжимает кулаки и говорит: «Я пробежал эту трассу. Пешком. Со скавеном. И не уронил его. Запомните это». Все запомнили.

Каэлен, прославившийся тем, что, будучи пьяным «кислевитом», прошёл сквозь забор и не упал, а затем, будучи пьяным, ел перец и икал, — после Игр наконец-то протрезвел. Его обет молчания остался в силе, но теперь он общается с сослуживцами при помощи выразительных пауз, которые все научились понимать. Говорят, что одна его пауза может означать «я не одобряю», другая — «я одобряю, но не хочу это показывать», а третья — «мне снова приснилась эта амазонка на моих плечах». Йарина-Ящерка, говорят, прислала ему открытку с изображением попугая. Каэлен хранит её в шлеме. Никто не знает, что там написано, потому что никто не смеет спросить.

Эльнарион, чьи заклинания «Облегчение бремени» и «Ледяной Поцелуй Лоэка» сработали лишь частично, вернулся в Сафери и немедленно погрузился в исследования. «Практическая магия в условиях соревновательного стресса и судейской предвзятости» — так называлась его диссертация, которую он защитил с отличием. Главный вывод: любое заклинание, наложенное в присутствии Мамы-Гром, имеет шанс быть раскрытым, даже если оно совершенно незаметно. Эльнарион теперь — ведущий эксперт по магической конспирации. Его посох по-прежнему указывает на ближайший паб, но теперь он считает это не багом, а фичей. «Магия, — говорит он, — должна вести к истине. А истина часто находится на дне кружки».

Имрик вернулся на Ултуан и немедленно заперся в своей башне, где провёл несколько недель, пересматривая Свиток Превосходства и делая пометки на полях. Его знаменитый Веер Презрения, развёрнутый на сто процентов на протяжении большей части Игр, был отправлен в чистку и реставрацию. Имрик признал, что Игры, при всей их вульгарности, дали ему бесценный опыт. «Я видел, как амазонка читала приговор целой цивилизации, — записал он в Свитке. — Я видел, как бретонец унизил дворфа, даже не поняв этого. И я видел, как скавены довели бретонскую леди до истерики. Это было отвратительно, но поучительно». Его авторитет среди эльфийских судей стал непререкаем. Теперь, когда кто-то из молодых судей сомневается в вердикте, ему говорят: «Имрик развернул бы веер». И этого достаточно.

Когда последний корабль пришвартовался в Лотерне, команда собралась в Зале Созерцания. Аландриан, стоя у чаши с драконьим пламенем, произнёс тост, который был немедленно записан придворным каллиграфом на пергаменте из кожи феникса:

«Мы не победили. Но победа — удел низших рас, которые отчаянно пытаются доказать свою значимость. Мы же просто были собой — и этого оказалось достаточно, чтобы напугать орка, заставить гнома плакать и вызвать уважение даже у тех, кто нас ненавидит. Мы — эльфы. Мы не опускаемся до уровня соперников. Мы позволяем соперникам подняться до нашего уровня. И пусть таблица говорит, что мы четвёртые — мы-то знаем, что первое место занял Лаэрион, а всё остальное — статистическая погрешность. За Ултуан! За Каледор! За нас!»

Все подняли кубки. Имрик едва заметно опустил Веер Презрения — до 95%. Это был его способ сказать: «Я горжусь вами». Лаэрион, глядя в огонь, тихо произнёс: «Всё тлен. Но этот тлен был… достойным». Лириэль фыркнула и поправила цветы в косе. Каэлен промолчал — но его молчание было красноречивее слов.

Когда кавалькада, растянувшаяся на пол-лиги, въехала в ворота замка Араньон, вся Бретония, казалось, вышла встречать своих героев. Крестьяне бросали в воздух соломенные шляпы, дамы махали платками с башен, а менестрели, сбившись с ног, пытались одновременно записывать новые баллады и не попасть под копыта Ланселота. Сэр Рено де Араньон, покоясь на своём дубовом макете, который теперь был украшен лавровым венком (слегка сползшим на левую глазницу), величественно кивал в ответ на приветствия — точнее, его голова кивала благодаря Жану, который наконец-то наловчился управлять палкой без посторонней помощи.
Первое место. Золото. Абсолютное, неоспоримое, подтверждённое судьями, гномами и даже одним надменным эльфом (который, правда, развернул Веер Презрения на сто пятьдесят процентов, но баллы всё равно поставил). Команда, которую все считали сборищем чудаков, ведомых скелетом, — они сделали это. Они не просто победили. Они вписали имя Бретонии в историю Расистских игр золотыми буквами — а заодно в Книгу Обид (дважды), в Свиток Превосходства (с пометкой «почти манеры») и в личный дневник леди Минервы (неоднократно).

После победы сэр Рено был официально провозглашён «Вечным Тренером Бретонии». Король лично подписал указ, согласно которому сэр Рено будет возглавлять бретонскую делегацию на всех последующих Играх — «в знак признания его неоспоримой харизмы и способности вдохновлять, даже не дыша». Жан, Жак, Ив и Кусто были произведены в «Почётных Оруженосцев Вечного Тренера» и получили пожизненную пенсию, а также право не кланяться никому, кроме самого сэра Рено. Говорят, что после Игр его доспех стали начищать трижды в день, а не дважды, а конь-носилки «Гремящее Копыто» был обновлён и теперь украшен настоящим золотом. Кусто, стучащий кокосами, утверждает, что это повысило акустику.

Сэр Гаспер, чей проломленный забор и падение на бревне стали легендой, вернулся в Бретонию и был немедленно назначен главным инструктором по конной подготовке. Его методы просты: «Никогда не слезай с коня. Если конь падает — падай вместе с ним. Если конь не может пройти по бревну — значит, бревно недостаточно широкое». Ланселот, получивший за время Игр почётное звание «Боевой Конь Первого Ранга с Правом Чихать на Эльфов», теперь носит именную попону с гербом команды и имеет личного конюха. Сэр Гаспер и Ланселот по-прежнему неразлучны. Более того, они подали прошение о признании их единым юридическим лицом — «для упрощения налогообложения».

Подвиг Прошки — шесть раундов в «Поедании острого», ни одного глотка воды, легендарные фразы про «бабкину баланду» и «хорошую кухню» — вошёл в историю. Ему, единственному из всех участников Игр, поставил десять баллов Крудер. Десять! От орка! Вернувшись в родную деревню, Прошка обнаружил, что его изба превратилась в место паломничества. Крестьяне со всей Бретонии приходили посмотреть на «человека, который съел экстракт Хаоса и попросил добавки». Сам Прошка, впрочем, остался верен себе: «Ну, бывает», — отвечал он на все поздравления. Его спина, получившая временное облегчение от героического момента, теперь ноет вдвое сильнее, но он не жалуется. «Старость — не радость, — говорит он, закуривая трубку, — но лучше, чем эльфийская диета».

Сэр Дон, чья заминка перед огром в «Пырянии в спину» едва не стоила команде медали, вернулся в Бретонию и немедленно получил три вызова на дуэль от разгневанных мужей. Он выиграл все три — правда, не на дуэлях, а в прятках. Его записная книжка с адресами и днями рождения пополнилась новыми именами: говорят, что после Игр ему писали даже из Люстрии (имя не называется, но, по слухам, подпись содержала слово «простите»). Свой опыт он обобщил в трактате «Как соблазнить кого угодно, включая огра: уроки, извлечённые из Расистских игр». Трактат запретили в трёх провинциях и тайно распространяют в остальных.

Бертран, чей «Бросок Справедливости» принёс команде 19 баллов в первой дисциплине, а манифесты стали хитом среди имперских букмекеров, после Игр неожиданно обнаружил, что его идеи о «равенстве всех перед лицом перца» нашли отклик в самых широких кругах. Его пригласили в Империю читать лекции о «справедливом распределении спортивных наград». Он согласился — при условии, что гонорар будет немедленно роздан бедным. Организаторы согласились, но бедными почему-то оказались сами организаторы. Бертран до сих пор не понимает, что его обманули, и продолжает писать манифесты. Последний называется «О том, что золото чемпионов должно принадлежать народу, а не бретонской казне» — и это вызвало некоторое напряжение при дворе. Впрочем, король его простил. Бертран — герой, а героям позволено чудить.

Абсолютный рекорд в «Оскорблении дворфа» — пять метров десять сантиметров записи, сделанной Альриком Злобнобровом под влиянием искренних, но совершенно невыносимых речей сэра Роланда о чести — стал венцом Игр. Сам сэр Роланд до сих пор не понимает, почему гном плакал. «Я говорил о свете, о высоте духа, о том, как важно стремиться вверх, — недоумевает он. — Наверное, его тронула моя искренность». После Игр он удалился в часовню, где проводит дни в молитвах и медитации на образ Леди Озера. Его меч «Честь-и-Только» светится чуть ярче прежнего. Говорят, что Леди Озера, узнав о его подвиге, явилась ему снова — и на этот раз она смеялась. Сэр Роланд счёл это благословением.

После того как скавены довели её до истерики спойлерами и поеданием книги, леди Минерва на некоторое время удалилась в родовое поместье, чтобы восстановить душевное равновесие. Она написала цикл баллад, основанных на событиях Игр: «Песнь о Падающем Рыцаре», «Баллада о Съеденной Книге», «Сонет о Человеке, Который Съел Экстракт Хаоса» и, разумеется, «Оду Бретонскому Золоту». Её сборник «Слёзы и Лавры: Поэтическая Хроника Расистских Игр» стал бестселлером и был переведён на три языка, включая кхаздум. Гномы, впрочем, записали обиду за «недостаточно почтительное описание бороды Альрика в третьей строфе». Леди Минерва сочла это комплиментом.

Вечером после триумфального возвращения вся команда собралась в главном зале замка Араньон. Сэр Рено (силами Жана, Жака, Ива и Кусто) поднял кубок — его рука дрогнула, и вино пролилось на скатерть, но все сочли это ритуальным возлиянием в честь Леди Озера. Жан, откашлявшись, зачитал «волю сэра Рено»:

«Мы сделали это. Мы, бретонцы, рыцари и крестьяне, живые и не очень, доказали, что честь — не пустой звук. Она — топор, брошенный в генеалогическое древо. Она — копьё, которым ты пыряешь манекен, даже если перед этим он напугал тебя до чёртиков. Она — шесть раундов перца, съеденных с улыбкой. Она — правда, сказанная от чистого сердца, даже если эта правда заставляет гнома плакать. Мы — чемпионы. И пусть весь мир знает: Бретония — это не просто страна. Это состояние духа. За нас! За короля! За Леди Озера! И за то, чтобы следующие Игры мы выиграли снова — даже если для этого сэру Рено придётся отрастить новую голову!»

Зал взорвался аплодисментами. Сэр Гаспер плакал, обнимая Ланселота. Прошка философски кивнул: «Ну, бывает». Сэр Дон уже исчез — говорили, что его видели в обществе трёх эльфиек. Бертран раздавал манифесты. Сэр Роланд сиял. А сэр Рено — вечный, непоколебимый, мёртвый и оттого ещё более великий — восседал в центре зала, и его пустые глазницы, казалось, видели нечто, недоступное живым. Возможно, следующие Игры. Возможно, свет Леди Озера. Возможно, просто хорошо зажаренного кабана на столе. Никто не знал наверняка. Но все знали: эта победа — навсегда.