[ФРИ] Дикая Охота Атель-Лорена #1.2 (DeepSeek)

Эльтанор, не проронив ни слова, направился к кромке озера. Его белый доспех, покрытый сажей и кровью скавенов, казался чужеродным в этом царстве воды и света, но егерь Диколесья не чувствовал неловкости. Он знал: даже в самом суровом холоде есть место покою.

Наяды подплыли к нему не сразу — они всегда осторожничали с теми, от кого веяло холодом. Но когда Эльтанор склонил голову и на своём сдержанном эльфийском попросил об исцелении, самая старшая из наяд — с глазами, как утренний туман над рекой, — коснулась водной глади. Волна, серебристая и прохладная, поднялась и омыла плечо эльфа, где кровоточила рана от скавенской стрелы. Холодная вода запульсировала теплом, края раны стянулись, оставив лишь бледный шрам. Боль ушла. Наяда кивнула и отплыла к сёстрам.

Исцелившись, Эльтанор не остался слушать пение наяд. Его путь лежал дальше — в боковой грот, где покоились свитки. Библиотека Аргвилона, хранилище древних знаний, встретила его сухой прохладой и запахом старой бумаги. Егерь не искал трактатов о магии или истории. Практические знания — вот что ему было нужно.

Он отыскал пыльный свиток с заголовком «О тварях Хаоса и порождениях Леса Грёз». Развернув его, Эльтанор погрузился в изучение. Зарисовки зверолюдов — козлиноголовых горов, что служат Хранителям Секретов, — сменялись описаниями демонов Слаанеш: их соблазнительных форм, их ядовитых когтей, их способности проникать в разум. Отдельная глава была посвящена варп-огню и его свойствам. Другая — лесным духам, что поддались скверне и стали неуправляемыми. Там же упоминался и Коэддиль, третий Древний, заточённый в Диколесье, — и его неутолимая ярость против всего живого.

Эльтанор читал, и закованные в белый металл пальцы сжимались на древке гномьего топора. Знания ложились в память, как руны на лезвие. Теперь он знал: против горов эффективен холод, демоны Слаанеш боятся чистого звука, а Коэддиля нельзя победить силой — лишь переждать, как бурю. Эти знания не были приятными, но были необходимыми.

Маэлис, едва ступив на влажные плиты Водопадного чертога, раскинул руки — и закружился. Его танец был лёгок, как пена на гребне волны, и наяды узнали его тотчас. Три сестры, с которыми он делил вечера в Аргвилоне, отделились от хоровода и поплыли к нему, их прозрачные тела мерцали в свете фосфоресцирующего мха. Смех — переливчатый, похожий на звон ручья по камням — разнёсся под сводами грота. Маэлис танцевал с ними, и его парные клинки «Трепет и Мелодия» тихо звенели в ножнах, вторя ритму.

Наяды плескали в него водой, он отвечал пируэтами. Одна из них — та, что когда-то подарила ему кулон «Объятия наяды», — коснулась его щеки, и прохлада разлилась по телу, унося остатки усталости после битвы при Кавароке. Маэлис смеялся, рассказывал короткие истории — о танце перед Орионом, о храбрости Эльтанора, о тихой силе Лиэнисс. Наяды слушали, их глаза сияли, как звёзды в озёрной глади.

Но внезапно он остановился. Поклонился духам — изящно, как кланяются лишь танцоры войны — и сказал:

«Сёстры, я вернусь. Но сперва — дело. Мастерство требует подготовки, а лучшая подготовка для танцора — это танец с судьбой.»

Наяды переглянулись, но не стали удерживать. Они знали: последователь Лоэка всегда ищет новый поворот в танце.

Маэлис направился к Найет. Пророчица стояла у кромки озера, и её сова, Оту, повернула голову, следя за приближающимся танцором. В её жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство. Маэлис остановился на расстоянии вытянутой руки и отвесил поклон — не такой, как наядам, но с тем же достоинством.

«Приветствую, Найет, смотрящая сквозь судьбы, танцующая с пророчествами. И тебе привет, милая Оту, тебе я подарю немного шуток, когда мы закончим. А пока — покажи мне варианты будущего, Пророчица, чтобы знать, какие тени скрываются за поворотами судьбы.»

Найет долго молчала. Капюшон белого оленя скрывал её лицо, но губы дрогнули. Сова ухнула — раз, другой, третий — и затихла. Затем Пророчица подняла посох Предвиденья.

Свет — ослепительно-белый — ударил от рун на посохе, отразился в воде, и озеро перестало быть озером. Оно стало зеркалом, и в этом зеркале Маэлис увидел не себя — но то, что ждёт впереди.

Он увидел пиршественный зал, полный смеха, еды и вина. Чьи-то руки тянулись к нему — прекрасные, манящие. Аромат жареного мяса и сладких фруктов кружил голову. «Не верь аромату», — прошептал кто-то незримый. И видение сменилось.

Он увидел серый лес, полный статуй, и колоссальную фигуру древня, чьи янтарные шрамы горели скорбью. Ветви Дуртху склонялись над ним, и в этом склонении был не гнев, но вопрос.

Он увидел мерцающий портал, из которого вытекал розовый туман, и демона — прекрасного, как мечта, и ужасного, как кошмар. Хранитель Секретов протянул к нему когтистую ладонь, и на ладони лежало сердце — живое, бьющееся. «Твоё?» — спросил демон без голоса. И сердце забилось в ритме танца.

Он увидел себя — танцующего на краю пропасти. И голос, похожий на звон тысячи колокольчиков, произнёс: «Когда танец закончится, ты поймёшь, для чего он был.»

Видение схлынуло. Маэлис покачнулся, но устоял. Холодная испарина покрыла его лоб. Найет опустила посох. Оту ухнула — на этот раз мягко, почти успокаивающе.

Пророчица заговорила, и её голос был тих, как шелест страниц древней книги:

«Ты видел три тени, Маэлис. Одна из них — твоя. Но какая? Это решит не пророчество. Это решишь ты. А теперь иди. И помни: Лоэк не любит тех, кто боится собственного отражения.»

Пятеро претендентов провели в Аргвилоне каждый своё время. Наяды пели, водопады рокотали, а магия Плетения мягко обволакивала чертог. Каждый вышел из этого места с чем-то новым.

Найет в последний раз окинула Пятерых взглядом. Её губы чуть дрогнули — она видела то, что скрыто от других. Оту ухнула семь раз — по числу оставшихся Зон до конца пути.

«Отдых окончен, — произнесла Пророчица. — Впереди Лето Сияющее. Помните: не всё, что манит, приносит благо. И не всё, что сладко, безопасно.»

Магия Плетения снова сгустилась, и тропа уводила Пятерых прочь от Водопадных Чертогов — в сердце вечного лета.

Магическая тропа, сотканная из света и воды, выбросила Пятерых на край обширной лесной поляны, и первым, что они ощутили, был запах. Густой, сладкий, обволакивающий аромат жареного мяса, мёда, спелых фруктов и терпкого вина. Он проникал не только в ноздри — он, казалось, впитывался в кожу, ложился на язык, пульсировал в висках. Воздух был тёплым, но не душным, напоённым светом — мягким, золотистым, словно вечный вечер самого прекрасного дня в году.

Арранок распахнулся перед ними, как чаша изобилия. Посреди поляны, под кронами древних дубов, чьи листья были цвета расплавленного золота, стояли длинные столы. Они ломились от яств: запечённые фазаны с хрустящей корочкой, горы фруктов — инжир, персики, виноград, гранаты, — кувшины с вином, источающие пьянящий аромат, и мёд, что стекал с сотов прямо на белую скатерть. Повсюду, на мягких мхах и подушках из лепестков, возлежали лесные духи — но не те злобные пикси, что прятались в кроне Дуртху, а иные: нежные, прекрасные, с телами, что переливались в такт дыханию. Их смех был похож на звон серебряных колокольчиков, а их глаза — глубокие, тёмные — обещали забвение.

В центре поляны, на возвышении из живых цветов, танцевали три девы — лесные духи в обличье невероятной красоты. Их танец был медленным, тягучим, и каждое движение словно говорило: «Останься. Вкуси. Забудь.» Вокруг них кружились светлячки, и их мерцание складывалось в узоры, что гипнотизировали, убаюкивали волю.

Но самым опасным был не сам пир. Самым опасным был голод, что просыпался в каждом из Пятерых против воли. Даже те, кто не ел несколько дней, не должны были чувствовать такого голода. Это была магия — древняя, как сам Арранок, магия Лета, что приглашала вкусить… и остаться навсегда. Где-то на краю поляны валялись пустые доспехи, забытое оружие, скелеты, обвитые цветами — те, кто поддался соблазну и пировал, пока не растаял.

У дальней кромки поляны магия Плетения уже мерцала, указывая путь дальше — но чтобы достичь его, нужно было пройти мимо столов, мимо танцующих духов, мимо собственного желания.

В отдалении, среди пирующих, мелькнуло знакомое лицо — но не духа, а эльфа. Лесной эльф в одеждах следопыта, с блуждающей улыбкой и пустым взглядом, поднял кубок в приветственном жесте. Он был здесь давно. Очень давно. Его глаза уже не узнавали сородичей.