Беспощадное Воинство
Снежана спокойно и с достоинством входит в круг еще одно испытание, еще один голос её родины. Впрочем Разумовская вероятно может понять её лучше всех в этом зале, у них много общего:
— Прежде чем мы начнем Марина, что ты помнишь о истоках нашей магии? Буря и Лед, очень специфические школы… не встречающиеся больше нигде, кроме Кислева.
Разумовская кивает, и обрушивает на Снежану первый натиск — град ледяных осколков начинает кружить вокруг Снежаны, промораживая её до костей. Вместе с этим ледяная ведьма отвечает:
— Сила эта происходит из самой земли, древнего договора и нашей верности.
— Верно, покуда мы кислевиты. Хан-королева Мишка была первой ледяной ведьмой, а после неё эта традиция укрепилась при нашем народе.
Разумовская кивает и немного хмурится, усиливая напор. Магический круг начинает переливаться ледяными бликами, Ветер бушующий внутри пронизывает до костей. Но что же Снежана? Её платье заиндевело, щеки покрылись морозным румянцем, а на кончиках кос и ресницах виден седой иней. Но при этом она совершенно не выглядит как замерзающий человек — её внешний вид максимально контрастирует с её поведением — чуть-чуть насмешливым, серьезным, даже поучительным.
— Может ли сила происходящая из земли навредить ей самой, Марина? Я уже говорила что не владею никакой магией. Я не знаю секретов ветров и энергий, не владею формулами, ритуалами и специфическими знаниями, меня никто не учил и при Ледяном Дворе я была лишь как… частное лицо. Но почему тогда сейчас я стою с тобой наравне?
Марина больше не сдерживается, опасаясь навредить жрице, и насылает ветра в полную мощь. Фигура Снежаны полностью скрывается в этом бушующем мареве, так что её невидно со стороны — лишь белый силуэт на фоне яростной метели. И оттуда доносится все такой же мерный, спокойной, убаюкивающий голос:
— Никакого волшебства или его внешних проявлений, лишь внутренняя сила, тепло которое дарит нам милосердие, столь желанное в нашем холодном краю. Саляк, мать-земля сама защищает меня, пока моя вера ей позволяет. Это апостольство, девочка. Лишь связь жреца со своим божеством, не магия, а чудо явленное из веры.
Мария резко поднимает руки и метель рассеивается, являя всем то, как сейчас выглядит Снежана. — Её кожа сейчас холодна бела как лед, одежда замерзла настолько, что кажется не тканью а железными кандалами. Но глаза Снежаны горят какой то глубинной теплотой. Она Спокойно, медленно поднимает руки перед собой и три раза хлопает в ладоши. В тот же миг, весь лед спадает с её фигуры, снег с её капюшона и плеч сдувает невидимый ветер, и даже в окно неплотно прикрытое ставнями заглядывает солнечный луч, столь редкий нынче гость в Ледограде, падая вокруг Снежаны, образуя вокруг неё световое пятно. И весь её вид буквально кричит мыслью: — после сурового испытания льдом Марины, вот она — оттепель. Вот она — Снежана-весна.
— Твои усилия не были напрасны, Марина, ведь весна приходит только после зимы. Саляк это знает — она ценит нашу стойкость и вознаграждает за неё. Не думай что ты была слаба, на самом деле я все чувствовала. Мне было очень холодно, но все же… бытие верховной жрицей имеет свои преимущества. Моя связь с землей, с Саляк бережет меня. И открывшись ей, с верой какой вы видели у меня, она будет беречь всех нас. Вам не нужно бояться солнечного луча, после тридцати лет вьюжных туч.
Беспощадное Воинство,
Элейна лишь слегка улыбнулась на речи Даркена. Она помнила, каких трудов, беготни, проверок и кип документов стоили те два документа, что она представила совету на прошлом испытании. Его договор будет проверять царица? Ох, он ещё не представляет какая в этом краю своеобразная бюрократия. Но то не её дело, Элейне уже хватит мыслей о бумагах.
А вот речи Маэрлина её заинтересовали.
«Если позволите, господин Маэрлин, я бы желала посетить ваш остров. Он очень близок к берегам Бретонии, но наше королевство преступно мало внимания уделяет ему, особенно учитывая что остров находится в море, через которое проходят торговые пути между Кислевом, Империей, Мариенбургом, Бретонией и далее с остальным миром. Не удивительно, что пираты, носркийцы и то «племя эльфов», которых мы называем тёмными, так любят эти воды и ваш остров в этих водах. Ах, сколько нового и интересного там можно было бы узнать! И конечно я буду рада сопроводить вас к границам Атель-Лорена, в одиночку подходить к ним опасно. Если повезёт, то я сумею познакомить вас с лесными эльфами, думаю это «племя эльфов» вам как раз очень понравится, у вас на удивление много общего. Но детали наших планов о путешествиях мы обсудим после этого Совета веры, если вы не против».
Когда же очередь в испытании дошла до Элейны, она вошла в магический круг и сделала реверанс в сторону Марии.
«Если позволите, вы говорили, что маги могут не только испытать на себе вашу силу, но и продемонстрировать своё искусство. Я бы предпочла второе. Как мы видели, остальные весьма стойко выдерживали ваше испытание, и не поскромничаю — я тоже без проблем устояла бы, однако мне бы хотелось продемонстрировать немного красоты и утончённости. Необычной, полезной».
После этих слов Элейна направила свой жезл прямо в центр магического круга и изумруды на её платье засияли, энергия Гирана вошла в центр круга, а затем из его центра проступила вода, образовав идеально круглую лужицу чистейшей воды. Затем на платье Элейны загорелись сапфировые камни, и уже магия Азира направилась в лужу, при этом аура магического круга и самой Марины начала пропитывать лужу и превращать её в лёд. Элейна взмахнула своим жезлом, и лужа, уже превратившаяся в круглое тонкое ледяное зеркало поднялось, а в нём отражалась ночь и сверкающие звёзды. Но на этом Элейна не закончила, вновь используя силу Гирана, она призвала ещё воды, которая образовала форму чаши на длинных изящных ножках и эта форма, впитав магию льда, замёрзла. Затем Элейна вновь направила жезл на получившуюся ледяную чашу, её янтарные камни засияли и по краю чаши кругом проступили белые когти. Затем Элейна вновь взмахнула, небесное зеркало, сотворённое ею ранее и парившее в воздухе, опустилось в чашу, идеально встав внутрь.
«Готово. Мой дар вам — небесное зеркало, усиленное вашей собственной ледяной магией и связанное с вашей землёй. Сильнее, когда находится в чаше, но и в компактном варианте отдельно от чаши работает, пусть и слабее. Это зеркало позволит вам через него смотреть на далёкие территории, которые было бы затруднительно осматривать обычным образом из-за расстояния и суровости вашего края. К тому же зеркало с чашей весьма изящной формы, должно хорошо смотреться в ваших личных покоях».
После испытания Элейна ещё долго общалась с Мариной, обсуждая общую схожесть пророчиц Леди и ледяных дев Кислева, а также моду, историю, магию и многие другие вещи. Между делом они обменялись некоторой более интересной информацией, а затем Элейна вернулась на своё место и вновь погрузилась в транс, пока магия Азира кружилась вокруг неё. У Элейны явно есть какой-то более масштабный план, который она пытается реализовать шаг за шагом, но пророчица пока лишь готовится.
Беспощадное Воинство, Эк вышел вперёд, он снова был в чёрно-белой броне. Эк осмотрел с каким-то странным чувством судей, а затем обратился к Марине:
— Госпожа Марина, уже я не вижу смысла в испытании для меня. Я проиграл эти рауты и не думаю, что мне следует продолжать. Пусть культ Малиса останется малочисленным и будет работать из тени. Мону лишь сказать, что все претенденты — люди достойные. Возможно сейчас я совершу большую глупость, но сделаю то что никто не осмелиться. А теперь я вам кое-что расскажу.
Взгляд Эка перешёл на Радомира, но он продолжил говорить:
— Думаю, эту историю вы частично знаете, а вот претенденты о ней не знакомы. Жил-был младший сын боярина Ледограда, звали его Радомир. Младший не был любимым сыном, судьба его была не править этими землями. Была тогда война и на обоз во главе с братом Радомира напали бандиты, но ты были не разбойники а голодные люди. Радомир бандитов победил, но пожелел, припамы обоза раздал солдатам и отправил в станицу. Старший брат был на него зол, ибо припасы были нужны в другом месте. Старый наставник, пытался образумить Радомира, но тщетно. Младший сын при всём дворце сказал, что бандиты не бандиты, а голодные дети. За свой проступок и дерзкое поведение, Радомир был изгнан из отчего дома вместе с семьёй: жена и дочки. Жили они в простой хижине и проблем не знали, старый наставник пошёл за Радомиром в изгнанье. Но несчастье пришло в их дом, жена смертельно заболела, накануне её болезни наставник сбежал. Жена умерла, попросив поклясться Радомира заботиться о дочках. Радомир разобрал хижину и вместе с дочками пошёл на север, к варварам хаоса. Перед этим он сжёг тело покойный жены. У главы варваров он рассказывает свою историю. Тогда варвар даёт ему нож, а нож был его жены, но оказался отравлен, отравлен наставником. Именно из-за этого умерла жена. Затем происходит ритуал, Радомир убивает собственных дочерей этим ножом и преображается. Дальше, думаю, вы знаете что произошло. Радомир стал этим и отомстил. Его дочки превратились в червей, что сейчас вступили в брак с Тамурханом. К чему я всё это веду. А к тому вот почему этот край разорён, и вот до чего доводит с одной стороны глупость, что произвёл старший брат и отец Радомира, с другой стороны служение не той цели, что показал Радомир. А теперь я скажу это тебе в лицо — Взгляд Эка был устремлён в глаза Радомира — Радомир, твоя цель не оправдала средства. Я понимаю твою жажду мести, но у тебя хотя бы был выбор! А теперь Радомир, мы сразимся. Да, сейчас ты убьёшь меня, но ты ведь помнишь, что я возраждаюсь. Ну что же ты готов, нурглит поганный. Прежде чем погибнуть здесь, я выжгу твой язык!
Чёрная броня покрыла тело Эка. Все в зале ощутили ту ненависть, что кипела в Эке. Эта ненависть была бездонной, огромной как море, но вся направлена в одно — в ненависть к Хаосу. В руках Эка появились два топора, его Лиховолк бросился на чумного трутня. Сам Эк в один прыжок пересёк зал и очутился перед Радомиром. Да, Эк погибнет, но вернётся. Он будет возвращаться пока, Радомир не помрёт окончательно. Эк направляет свою ненависть, свой огонь, свою веру. Теперь всё решат боги, ибо ничто не спасёт Радомира, теперь он вечная цель вечного мстителя. Чёрный огонь потоком идёт прямо в Радомира, а два топора нацелены точно в его голову…
Снежана вошла в ледяной круг с тем же спокойным достоинством, с каким прежде входила в клетку к медведю. Иней коснулся её сапог; морозная пыль взвилась под ногами. Ледяная ведьма встретила её пристальным взглядом — и обрушила натиск. Град ледяных осколков, ветер, пронизывающий до костей, метель, скрывшая фигуру жрицы от глаз Совета. Но из белого марева доносился всё тот же спокойный голос. Снежана говорила о Хан-королеве Мишке, об истоках магии Льда, об апостольстве — и о милосердии, которое греет даже тогда, когда не греет ничто иное.
Когда Марина резко опустила руки и метель рассеялась, Совет увидел её — заиндевевшую, скованную льдом, но не сломленную. А затем Снежана трижды хлопнула в ладоши. Лёд осыпался. Снег слетел с плеч. Солнечный луч пробился сквозь ставни и упал вокруг неё световым пятном — первый за тридцать лет. Не магия. Чудо. Знамение оттепели.
❄️
РЕАКЦИЯ ЛЕДЯНОЙ ВЕДЬМЫ
Марина Разумовская опустила руки. Её лицо, обычно спокойное и отстранённое, выражало тщательно скрываемое удивление. Она долго смотрела на тающее пятно инея на каменном полу, где только что стояла Снежана, затем перевела взгляд на солнечный луч — живой, настоящий, — и медленно, почти беззвучно выдохнула:
«Никакой магии. Апостольство. Связь с землёй, которая сильнее любого заклинания. Ты стояла в моём кругу, где даже обученные маги теряют контроль, — и даже не вздрогнула. Твоя вера — не магия. Это нечто более глубокое. И этот солнечный луч… — Она покачала головой. — Я не вызывала бы его никаким заклинанием. Это — не моя работа. Это — Саляк. Следующий!»
Разумеется, Радомир не смолчал.
🦟
РАДОМИР, ЧЕМПИОН НУРГЛА
«Солнечный луч! — Радомир расхохотался, но смех его был надтреснут, словно гнилая ветка. — Она хлопнула в ладоши — и солнечный луч прорвался сквозь тридцатилетние тучи! Вы это видите? Жрица хлопает — и тьма отступает. Патриарх тридцать лет молился — тишина. А она три раза в ладоши — и солнце! — Он подался вперёд, его мутные глаза сверкнули. — Ты опаснее, чем я думал. Твоя «тихая опора» только что показала зубы. Солнечный свет. Здесь. В Ледограде. Это не чудо. Это вызов. Но ничего. Моему Отцу нужен свет для его сада. Иногда — чтобы показать, как красиво гниют цветы. Продолжай, жрица. Ты сегодня — моя любимая еретичка.»
Зал молчал, переваривая увиденное. Морозов смотрел на солнечное пятно так, словно видел чудо — и не мог решить, верить ли глазам. Патриарх Гостомыслов беззвучно шевелил губами, рука его дрожала: тридцать лет тьмы — и вот, луч. Атаман Яргужинский молча скрестил руки на груди, но его взгляд был красноречив: «Это стоит дюжины заклинаний».
☸️ ХОД ВТОРОГО ПРЕТЕНДЕНТА ☸️
Гахатма Манди, Святой из Инда, входит в ледяной круг.
Он не применял магии ни разу. Его Сатья-сила основана на Истине, а не на колдовстве. Марина Разумовская смотрит на него с цепким интересом: пацифист, проповедник, человек, чья вера остановила патриарха и усмирила медведя. Сможет ли он выстоять под напором магии Льда — без заклинаний, одной лишь силой духа?
Опишите, как Гахатма Манди противостоит магии Марины. Сатья-сила? Абсолютная покорность? Или нечто иное? Помните: попытка причинить вред Марине или перехватить круг приведёт к взрыву и травмам.
⏳ Статус: ОЖИДАНИЕ ОТВЕТА ГАХАТМЫ МАНДИ (2/6)
☸️ ХОД ВТОРОЙ — ГАХАТМА МАНДИ ☸️
ЗАВЕРШЁН
Гахатма Манди шагнул в центр ледяного круга. Без очков, без посоха, без единого защитного жеста. Он опустился на колени — не в смирении перед магией, а в абсолютном сосредоточении. И когда Марина Разумовская обрушила на него всю мощь своего Льда — три волны, одна страшнее другой, — он не дрогнул. Лёд покрыл его плечи, сковал руки, проник в кости. Факелы погасли. Зал затаил дыхание. Но старик продолжал говорить — тихо, ровно, и слова его разносились под сводами с какой-то нефизической ясностью.
Он говорил о лёде, который хранит семена до весны. О магии Льда как части великого Цикла. О том, что Истина не замерзает. И когда последняя волна холода спала, Гахатма поднялся и вышел из рассеивающегося тумана — серый от холода, дрожащий, покрытый коркой льда, но не сломленный. Он поклонился Марине с достоинством равного и произнёс слова, которые заставили Совет замереть.
❄️
РЕАКЦИЯ ЛЕДЯНОЙ ВЕДЬМЫ
Марина Разумовская долго молчала. Она смотрела на тающий иней, на свои перстни, всё ещё мерцавшие от напряжения, на старика, чьи босые ноги стояли в лужице ледяной воды. Её лицо, обычно отстранённое, выражало глубокий, почти научный интерес.
«Никакой магии. Ни одной формулы. Ни единого защитного заклинания. Ты стоял в кругу, который усиливает мою мощь — и ослабляет любую чужую, — но ты не выставил щита. Ты просто… принял Лёд. И он не убил тебя. — Она чуть склонила голову набок. — Ты говоришь, что магия — это воля, облечённая в форму. Твоя воля, Гахатма Манди, не имеет формы. И это делает её невероятно… устойчивой. Я не знаю, сработает ли это против Хаоса. Но сегодня ты показал, что стойкость духа может быть сильнее магии. Это достойно уважения. Следующий!»
Разумеется, грянул хохот — но на этот раз с оттенком почти уважительной злости.
🦟
РАДОМИР, ЧЕМПИОН НУРГЛА
«Он опять выстоял! — Радомир хлопнул когтистой ладонью, но звук вышел резким, будто скрежет ржавого железа. — Сначала патриарх не смог его ударить. Потом медведь лёг у его ног. Теперь магия Льда не взяла! Вы это видите? Три волны — и старик просто стоял и читал проповедь! О том, что лёд — это покой! О том, что магия Льда — сестра его Истины! — Личинки в его брюхе зашипели громко, с оттенком раздражения. — Ты, святой из Инда, самый опасный человек в этом зале. Ты не сражаешься — и поэтому тебя невозможно победить. Ты проповедуешь — и твои слова прорастают в умах, как чумные споры. Но знаешь разницу между твоей Истиной и моим Отцом? Мой Отец не просит принять Себя. Он просто забирает. А ты всё ещё просишь. И когда Чума придёт, твоя Истина не спасёт тебя. Ты станешь удобрением. Как и все.»
💀 ХОД ТРЕТЬЕГО ПРЕТЕНДЕНТА 💀
Даркен Рал, капеллан Морра и маг Аметистового Ордена, входит в ледяной круг.
Ледяная ведьма знает: это — маг, обученный в Имперских Коллегиях. Его аметистовая аура уже впечатлила её в прошлых испытаниях. Теперь она ждёт настоящего искусства. Но круг ослабляет чужую магию — сможет ли Даркен показать мастерство, достойное Школы Смерти?
Опишите, как Даркен Рал противостоит магии Марины или демонстрирует собственное искусство. Аметистовый Ветер? Призыв духов? Или что-то иное? Помните: попытка перехватить круг или причинить вред Марине приведёт к взрыву и травмам.
⏳ Статус: ОЖИДАНИЕ ОТВЕТА ДАРКЕНА РАЛА (3/6)
💀 ХОД ТРЕТИЙ — ДАРКЕН РАЛ 💀
ЗАВЕРШЁН
Прежде чем войти в круг, Даркен Рал обратился к Элейне де Квенель. Его голос, лишённый гнева, прозвучал сухо и устало — так говорит человек, разочарованный не враждой, но непониманием. Он чётко повторил: все земли и структуры остаются за Кислевом, договор требует высочайшего дозволения Царицы, а печать Карла Франца уже стоит на документе. Затем, не дожидаясь ответа, развернулся и шагнул к ледяному кругу.
Там он преобразился. Не воин, не дипломат — маг. Он обошёл круг, изучая опорные точки, бормоча что-то о шестидесятиричной и двенадцатиплоскостной системах. Затем встал в центр — туда, где холод был губительнее всего, — и попросил Марину не сдерживаться. Первая волна магии покрыла его инеем. Вторая — заключила в ледяной гроб, прочнейший кристалл, внутри которого застыла фигура капеллана. А третья… Третьей не понадобилось. Глаза Даркена вспыхнули аметистовым светом изнутри льда. Вспыхнул аметист на посохе. По залу пронёсся смех духоманта, и его призрачное тело вышло за пределы круга, обретая физическую оболочку за спиной Марины. Ледяное изваяние осталось стоять — пустое внутри.
Отряхивая иней с плаща, Даркен смеялся и говорил — о магии Родины, о вере, придающей стойкость, о крестьянах, которым Морр даст силы пережить зиму, и о праздниках, которые преобразятся. А затем — совершенно неожиданно — пригласил ледяную ведьму на чай.
❄️
РЕАКЦИЯ ЛЕДЯНОЙ ВЕДЬМЫ
Марина Разумовская опустила руки. Ледяной гроб с пустотой внутри медленно таял позади неё. Она перевела взгляд с глыбы на Даркена — и в её холодных глазах мелькнуло неподдельное одобрение. Профессиональное. Не часто ледяной ведьме встречались маги, способные не просто защититься от её круга, но и выйти за его пределы с улыбкой.
«Призрачное тело. Выход за пределы круга без попытки перехвата. И… комплимент моему наставнику. — Она чуть заметно улыбнулась — впервые за всё испытание. — Вы не просто маг, капеллан Рал. Вы — профессионал. Я принимаю приглашение на чай. Следующий!»
И, разумеется, Радомир не смолчал.
🦟
РАДОМИР, ЧЕМПИОН НУРГЛА
«Чай! — Радомир расхохотался, и личинки в его брюхе зашипели. — Ты только что вышел из ледяного гроба, как морозный призрак, а теперь приглашаешь ледяную ведьму на чай?! Это даже не магия — это флирт! — Он хлопнул когтистой ладонью по подлокотнику. — Но признаю: фокус с призрачным телом был хорош. Мой Отец тоже ценит тех, кто умеет покидать тело до срока. Правда, обычно они уже не возвращаются. Ты рисковый человек, духомант. Или глупый. Или и то, и другое. Чай с Мариной… Посмотрим, что будет, когда твой Морр встретится с моим Отцом. Сможешь ли ты тогда выйти из ледяного гроба? Или из чумного?»
🐺 ХОД ЧЕТВЁРТОГО ПРЕТЕНДЕНТА 🐺
Эк Двуликий, воин Малиса, входит в ледяной круг.
После впечатляющего выхода Даркена Рала из ледяного гроба ледяная ведьма смотрит на курганца с цепким ожиданием. В прошлых испытаниях он показал магию Акши — белое пламя, очищающее от скверны. Теперь круг испытывает его. Что он покажет? Магию Малиса? Или нечто иное?
Опишите, как Эк Двуликий противостоит магии Марины или демонстрирует собственное искусство. Помните: Марина предвзято относится к магии тёмных богов, но готова оценить её, если она искусна и не стремится наносить вред.
⏳ Статус: ОЖИДАНИЕ ОТВЕТА ЭКА ДВУЛИКОГО (4/6)
🐺 ХОД ЧЕТВЁРТЫЙ — ЭК ДВУЛИКИЙ 🐺
КРИТИЧЕСКИЙ ПРОВАЛ
Воздух в зале сгустился. Слова Эка, обращённые к Совету, звучали как прощание. Но когда его взгляд метнулся к Радомиру, когда чёрная броня поглотила его тело, когда два топора материализовались в руках, а лиховолк с рёвом бросился на чумного трутня — Совет понял: это не прощание. Это объявление войны. Прямо здесь. Прямо сейчас. Вопреки всем правилам.
— Казначей Сергеев в ужасе прижал к груди свои книги. — Патриарх Гостомыслов вскочил, его аура вспыхнула золотом. — Чекист Фролов выхватил пистоль. — Охотник Крюгер отдёрнул плащ, обнажая освящённый клинок.
Но всё это было бесполезно. Эк Двуликий прыгнул. Его топоры устремились к голове Радомира. Чёрное пламя хлынуло потоком.
И тогда Радомир расхохотался.
🦟
РАДОМИР, ЧЕМПИОН НУРГЛА
Он не уклонился. Он не парировал. Он просто поднял руку — и чёрное пламя ударило в его ладонь, рассеявшись безвредным туманом. Топоры обрушились на его шестопёр, выбив сноп ржавых искр, и застряли в металле, словно в гнилом пне. Радомир смотрел на Эка в упор, и его мутные глаза горели весельем — страшным, нечеловеческим весельем.
«Ты объявил мне войну? Здесь? Сейчас? — Его голос рокотал, как камнепад. — О, щенок Малиса, ты сделал то, чего не осмелился никто. Ты напал на меня в моём бывшем доме. За это я не просто убью тебя. Я скормлю тебя Титану. Живьём.»
Он повернул шестопёр. Топоры вырвались из рук Эка, словно детские игрушки. В тот же миг чумной трутень Титан распахнул жвала и одним движением перекусил лиховолка пополам. Зверь не успел даже взвизгнуть. Две половины тела упали на пол, истекая чёрной, дымящейся кровью.
Радомир шагнул вперёд. Один шаг — и его когти сомкнулись на плече Эка, пробив броню, как бумагу. Второй шаг — и он поднял курганца над землёй, держа его перед своим лицом, как сломанную куклу.
«Ты говорил, что возродишься? Что будешь возвращаться, пока я не умру? — Он склонил голову набок, и его длинный язык облизнул потрескавшиеся губы. — Я помню Малиса. Помню его ненависть. Но ненависть — это удобрение, Эк. Твоя ненависть питает не тебя. Она питает моего Отца. И когда ты возродишься — если возродишься, — ты возродишься уже с Его спорой в сердце. А теперь — прощай.»
Он развернулся, взмахнул рукой — и тело Эка Двуликого, ещё живого, ещё смотрящего с ненавистью и болью, полетело в раскрытые жвала Титана. Хруст костей. Влажный, чавкающий звук. Струя чёрной крови, брызнувшая на мраморный пол. Миг — и курганца не стало.
Радомир опустился в кресло. Его лицо вновь обрело скучающее выражение, но в уголках рта ещё играла глумливая ухмылка. Личинки в его брюхе затихли, насытившись зрелищем. Чумной трутень облизнул жвала и затих. На полу остались лишь два сломанных топора, лужа дымящейся крови да разорванное тело лиховолка.
Степан Морозов поднялся. Его лицо было серым, как пепел, но голос, когда он заговорил, звучал твёрдо:
«Эк Двуликий нарушил правила Совета. Он напал на члена Совета во время испытания, покинул круг и пытался убить Радомира. Его действия — прямое объявление войны Совету Веры и Отчаяния. Он сам выбрал свою судьбу. Совет признаёт: Эк Двуликий выбывает из состязания. Навсегда.»
Марина Разумовская опустила ледяную стену, которую уже начала было возводить вокруг Совета. Она посмотрела на кровавое пятно на полу, на обломки топоров, затем перевела взгляд на Радомира. Её лицо было непроницаемо, но пальцы чуть заметно подрагивали — то ли от напряжения, то ли от подавленного гнева.
«Он выбрал свой путь. Я сожалею о том, что случилось, но испытание продолжается. Следующий!»
🐺 ЭК ДВУЛИКИЙ — ВЫБЫЛ
Причина: критический провал — отказ от прохождения испытания, нападение на члена Совета во время испытания. Исход: гибель от жвал чумного трутня Титана. Турнирная таблица: Эк Двуликий выбывает навсегда. Оставшиеся претенденты: 5.
🗿 ХОД ПЯТОГО ПРЕТЕНДЕНТА 🗿
Маэрлин, Говорящий Правду Альбиона, входит в ледяной круг.
Зал ещё содрогается от ужаса и гнева после казни Эка. Марина Разумовская ждёт. Маэрлин — друид, чья магия Жизни и Зверей была отмечена ею ещё на самом первом испытании. Теперь — круг, ослабляющий чужую магию. Сможет ли он показать искусство, достойное камней Альбиона?
Опишите, как Маэрлин противостоит магии Марины или демонстрирует собственное искусство. Помните: ледяная ведьма предвзято относится к незнакомой магии, но готова оценить её, если она искусна, сильна и не стремится наносить вред всему и всем.
⏳ Статус: ОЖИДАНИЕ ОТВЕТА МАЭРЛИНА (5/6)
🗿 ХОД ПЯТЫЙ — МАЭРЛИН 🗿
ЗАВЕРШЁН
Едва отзвучали слова Даркена Рала о чае, Маэрлин вышел вперёд. Его тяжёлый посох гулко ударил о каменные плиты, и альбионец встал в широкую, почти вызывающую стойку. «Начинай, колдунья», — пророкотал он, и Марина начала плести «Сердце зимы». Тонкая, искусная работа: прохладный ветерок, сменившийся пронизывающим холодом, затем — финальный аккорд. Маэрлин обратился в ледяную статую. Неподвижную. Абсолютно застывшую.
Но затем статуя заговорила. Голос раздавался отовсюду — от стен, от пола, звучал в ушах каждого присутствующего. Он говорил о том, как скверна проникала в Ледоград: сначала едва заметно, затем сильнее, пока не пропитала всё. А потом — о выходе. О возвращении к древним, забытым путям. И тогда ледяная фигура начала светиться. Не магическим светом — солнечным. Тепло разлилось по залу, запах луговых трав и древесных рощ коснулся каждого лица. Свет стал невыносимо ярким, а затем — погас. На месте ледяной статуи стоял Маэрлин — живой, здоровый, полностью сухой.
Он подошёл к Марине и протянул ей перстень. Грубый камень, оказавшийся осколком огхамского менгира. Дар. Знак уважения к магии Кислева.
❄️
РЕАКЦИЯ ЛЕДЯНОЙ ВЕДЬМЫ
Марина смотрела на перстень. Её пальцы, привыкшие к магии Льда, осторожно коснулись камня. В тот же миг она ощутила то, о чём говорил Маэрлин: смрад Хаоса, постоянно давящий на её магию, чуть отступил. Не исчез — но отодвинулся, словно невидимая рука раздвинула завесу. Ледяная ведьма подняла глаза на альбионца, и в них читалось сложное, многогранное чувство.
«Солнечный свет из ледяной статуи. Древняя магия, не хаоситская. И осколок огхамского камня. — Она надела перстень на палец, и он засиял мягким, матовым блеском. — Ты не просто показал мастерство, говорящий правду. Ты показал, что твоя магия — не соперник магии Кислева. Она — её союзник. Я не знаю, удастся ли вернуть солнце Ледограду. Но этот камень — первый шаг. Следующий!»
Радомир, разумеется, не смолчал.
🦟
РАДОМИР, ЧЕМПИОН НУРГЛА
«Опять солнце! — Радомир расхохотался, но смех его был резким, полным плохо скрытого раздражения. — Сначала жрица Саляк хлопнула в ладоши — луч. Теперь друид превратился в статую и засветился, как июльский полдень! Вы что, сговорились? Решили устроить в Ледограде курорт? — Он подался вперёд, и его мутные глаза сверкнули. — Но знаешь, друид, что самое смешное? Твой солнечный свет ничего не изменит. Он согреет кожу, но не выжжет скверну. Споры Нургла не боятся солнца. Они прорастают и в полдень, и в полночь. А твой камень… — он кивнул на перстень Марины, — …красивая безделушка. Пусть ведьма носит. Может, он спасёт её от насморка. Но не от Чумы. Никогда.»
⚜️ ХОД ШЕСТОГО ПРЕТЕНДЕНТА ⚜️
Элейна де Квенель, Пророчица Леди Озера, входит в ледяной круг.
Последняя в этом испытании. Марина Разумовская ждёт с особым интересом: бретонка уже показала магию Небес и Зверей, а её предложение о стабилизации магии Маэрлина было технически грамотным. Теперь ледяной круг. Что покажет Элейна? Магию Азира? Грифона? Или нечто иное?
Опишите, как Элейна де Квенель противостоит магии Марины или демонстрирует собственное искусство. Помните: она высококвалифицированный маг Небес и уже сотрудничает с ледяной ведьмой. Помните также: она уже оскорбила Радомира и Нургла однажды; повторное оскорбление = смерть от жвал Титана.
⏳ Статус: ОЖИДАНИЕ ОТВЕТА ЭЛЕЙНЫ ДЕ КВЕНЕЛЬ (6/6)
⚜️ ХОД ШЕСТОЙ — ЭЛЕЙНА ДЕ КВЕНЕЛЬ ⚜️
ЗАВЕРШЁН
Элейна де Квенель вошла в ледяной круг с грацией, присущей лишь тем, кто привык к дворцовым церемониям и магическим диспутам одновременно. Вместо того чтобы встать в центре и позволить Марине обрушивать на себя волны холода, бретонка сделала изящный реверанс — и заявила, что предпочтёт демонстрировать искусство, а не стойкость.
Затем началось волшебство.
Первый же взмах жезла — и изумруды на платье засияли: Гиран хлынул в центр круга, образуя идеально круглую лужу чистейшей воды. Второй взмах — сапфиры загорелись, и Азир направился в воду, в то время как магия круга и самой Марины превращала жидкость в прозрачный лёд. Третий взмах — и лужа поднялась в воздух, став тонким, мерцающим зеркалом, в котором отражались звёзды. Четвёртый — и новая вода образовала изящную чашу на длинных ножках. Пятый — янтарные камни засияли, и по краю чаши проступили белые когти. Шестой — небесное зеркало опустилось в чашу, идеально встав внутрь.
Марина Разумовская наблюдала за этой работой с выражением, какого Совет не видел у неё за весь вечер. Чистое, профессиональное восхищение. Она взяла чашу в руки — изящную, сверкающую, с когтями по краю — и заглянула в зеркало. Там, в глубине льда, мерцали звёзды, и она вдруг поняла, что видит не отражение потолка. Она видела небо. Настоящее ночное небо над северными горами, которое она не видела уже тридцать лет.
❄️
РЕАКЦИЯ ЛЕДЯНОЙ ВЕДЬМЫ
Марина Разумовская не сводила глаз с зеркала. Она медленно повертела чашу в руках, и отражение звёздного неба повернулось вместе с ней, словно окно в иной мир. Когда она заговорила, её голос утратил привычную холодность — в нём звучало неподдельное, личное уважение:
«Вы не просто показали искусство, леди де Квенель. Вы объединили три Ветра — Гиран, Азир и магию Льда. Вы создали нечто, что будет служить долго, а не просто впечатлять мгновение. И вы назвали это даром. — Она чуть заметно поклонилась — жест, которого не удостаивался никто из претендентов. — Я принимаю этот дар с благодарностью. Испытание окончено.»
Радомир, разумеется, не смолчал.
🦟
РАДОМИР, ЧЕМПИОН НУРГЛА
«Зеркало! — Радомир расхохотался. — Ледяная чаша с когтями и зеркало, показывающее звёзды! Бретонка, ты только что подарила ведьме туалетный столик! Это прекрасно! Патриарх дрался кистенём, атаман спускал медведей, казначей считал монеты, чекист проверял лояльность, ведьма требовала магии — а ты подарила ей игрушку! И она поклонилась! Ты украсила испытание, как рождественскую ёлку. — Он склонил голову набок. — Но признаю: зеркало красивое. Очень. И оно показывает звёзды. Я люблю звёзды. Особенно когда они гаснут над городами, которые посещает мой Отец. Может, когда-нибудь ты увидишь в этом зеркале, как над Ледоградом гаснут звёзды. И тогда оно перестанет быть просто украшением. Оно станет напоминанием. О том, что даже красота бессильна перед Чумой.»
Он откинулся в кресле и скрестил когтистые пальцы на брюхе:
«Впрочем, довольно. Все выступили. Все шестеро… ох, простите, уже пятеро. Курганца сожрали. Давайте оценки. Я хочу увидеть, кто теперь на вершине.»
❄️ ИСПЫТАНИЕ ПЯТОЕ ЗАВЕРШЕНО ❄️
Все пятеро оставшихся претендентов прошли круг.
Эк Двуликий выбыл.
Ледяная ведьма Марина Разумовская готовится вынести оценки.
Подведение итогов начнётся немедленно.
⏳ Статус: ПОДГОТОВКА К ПОДВЕДЕНИЮ ИТОГОВ ПЯТОГО ИСПЫТАНИЯ
❄️ ИСПЫТАНИЕ ПЯТОЕ — ИТОГИ ❄️
«ЛЁД И МАГИЯ»
Оценки вынесены. Слово — ледяной ведьме и Совету.
«Магия — это воля, облечённая в форму. Лёд не прощает слабости. Но сегодня я увидела силу, которая не боится холода. И искусство, которое не нуждается в оправданиях.»
Ледяная ведьма Марина Разумовская опустила руки. Её перстни, всё ещё мерцающие после работы с кругом, тихо затихли. Она обвела взглядом оставшихся пятерых претендентов и заговорила — медленно, взвешивая каждое слово:
«Пятеро. Один из тех, кто начинал этот путь, сам избрал конец. Я не буду его судить — его судил Радомир. Я буду судить вас. И мой суд будет строг, как сама магия Льда.»
☸️ ГАХАТМА МАНДИ — Святой из Инда
Марина Разумовская
3/3
«Ни заклинаний, ни щитов, ни ритуалов. Только дух. Только воля. Только Истина, как он её называет. Три волны моего Льда — и он вышел из них живым, спокойным и даже не обмороженным. Это не магия. Это феномен. Высшая оценка — за уникальность, которую я не могу объяснить, но обязана признать.»
Степан Морозов
2/2
«Холод Кислева не взял этого человека. Если его Истина способна на такое без оружия — она стоит внимания.»
Атаман Яргужинский
1/2
«Без оружия, но три волны Льда пережил. Моя оценка — за стойкость, но без магии.»
Патриарх Гостомыслов
1/2
«Магия Льда — не ересь, и он не сопротивлялся. Просто стоял. Мне трудно понять, но я видел.»
Казначей Сергеев
1/2
«Никаких затрат. Вообще никаких. Чистая экономия.»
Чекист Фролов
1/2
«Пацифист, но холоду не сдался. Уважаю.»
Охотник Крюгер
1/2
«Не маг, не хаосит. Просто выжил.»
Радомир
2/2
«Самый опасный. Не замёрз, хотя должен был. Моя оценка — как прежде: два балла за наглость.»
ИТОГО за раунд: 12 очков | СУММА после 5 раундов: 56
🗿 МАЭРЛИН — Говорящий Правду Альбиона
Марина Разумовская
3/3
«Ты обратил моё заклинание против самого себя — и вышел из него с солнечным светом. Древняя магия Альбиона не боится Льда, она включает его в свой цикл. Твой дар — осколок огхама — ценнее всех слов. Высшая оценка, Говорящий Правду.»
Степан Морозов
2/2
«Солнечный свет из ледяной статуи. Я видел это. Надежда остаётся.»
Атаман Яргужинский
2/2
«Лёд не взял. Сила, солнце, мощь.»
Патриарх Гостомыслов
2/2
«Ты снова показал нечто, чего Урсун не делает. Но это не Хаос.»
Казначей Сергеев
2/2
«Осколок огхамского камня — технология. Её можно изучать и копировать.»
Чекист Фролов
1/2
«Чужеземец. Но его камень уменьшает скверну. Полезно.»
Охотник Крюгер
1/2
«Не хаосит. Но язычник.»
Радомир
1/2
«Солнце из льда. Красиво. Но споры не боятся солнца. Один балл — за эффектность.»
ИТОГО за раунд: 14 очков | СУММА после 5 раундов: 65
💀 ДАРКЕН РАЛ — Капеллан Морра
Марина Разумовская
3/3
«Призрачное тело. Выход за пределы круга без попытки перехвата. Аметистовый Ветер в руках профессионала. Такой подход к Льду — редкость. Приглашение на чай принимаю.»
Степан Морозов
2/2
«Маг Смерти, который играет со Льдом. Впечатляет.»
Атаман Яргужинский
2/2
«Вышел из ледяного гроба, смеясь. Солдатская стойкость.»
Патриарх Гостомыслов
2/2
«Морр и Урсун снова нашли общий язык через этого имперца.»
Казначей Сергеев
2/2
«Чай — недорого. Знакомство с ледяной ведьмой — бесценно.»
Чекист Фролов
1/2
«Маг Империи, но играет честно.»
Охотник Крюгер
2/2
«Аметистовый Орден. Законно. Флирт с ведьмой настораживает, но терпимо.»
Радомир
1/2
«Фокус с призраком. Чай с Мариной. Рисковый духомант.»
ИТОГО за раунд: 15 очков | СУММА после 5 раундов: 74
🍂 СНЕЖАНА КУЗНЕЦОВА — Верховная жрица Саляк
Марина Разумовская
3/3
«Апостольство. Связь с землёй, которая оказалась сильнее магии Льда. Ты стояла в моём кругу без заклинаний — и ты победила. Высшая оценка.»
Степан Морозов
2/2
«После тридцати лет тьмы — солнечный луч в Ледограде.»
Атаман Яргужинский
2/2
«Солнце. В Ледограде. Я не верю глазам, но верю Саляк.»
Патриарх Гостомыслов
2/2
«Саляк отвечает, когда Урсун молчит. Это горько, но правда.»
Казначей Сергеев
2/2
«Солнце. Бесплатно. Чистая прибыль.»
Чекист Фролов
2/2
«Кислевитка, верная Царице. Два балла.»
Охотник Крюгер
1/2
«Чужой культ. Не Хаос. Солнечный луч — не колдовство.»
Радомир
0/2
«Солнце в Ледограде. Саляк снова меня раздражает. Ноль.»
ИТОГО за раунд: 14 очков | СУММА после 5 раундов: 73
⚜️ ЭЛЕЙНА ДЕ КВЕНЕЛЬ — Пророчица Леди Озера
Марина Разумовская
3/3
«Гиран, Азир и магия Льда в одном хрупком зеркале. Вы показали искусство, которое служит не мгновению, а будущему. Этот дар будет работать ещё долго. Высшая оценка — за мастерство и утончённость.»
Степан Морозов
2/2
«Небесное зеркало. Возможность видеть, что происходит в дальних землях. Практично.»
Атаман Яргужинский
2/2
«Разведка — ключ к победе. Зеркало поможет.»
Патриарх Гостомыслов
2/2
«Искусство, превосходящее грубую силу.»
Казначей Сергеев
2/2
«Артефакт. Можно продать за огромные деньги. Но лучше не продавать.»
Чекист Фролов
2/2
«Посол. Полезна.»
Охотник Крюгер
1/2
«Бретонская магия. Светлая.»
Радомир
1/2
«Зеркало для ведьмы. Красиво. Один балл — за эстетику.»
ИТОГО за раунд: 15 очков | СУММА после 5 раундов: 75
Ледяная ведьма подняла руку и произнесла:
«Говорящий Правду отмечен мной трижды. Казначей и атаман поступали так же. Я, Марина Разумовская, объявляю, что Маэрлин получает дополнительный балл от атамана в знак уважения к его силе.»
Маэрлин получает дополнительный +1 балл от атамана.
Сумма Маэрлина: 65 + 1 = 66
🏆 ТУРНИРНАЯ ТАБЛИЦА ПОСЛЕ ПЯТИ ИСПЫТАНИЙ 🏆
#
Претендент
Сумма
Динамика
1
Элейна де Квенель
75
▲
2
Даркен Рал
74
▲
3
Снежана Кузнецова
73
▼
4
Маэрлин
66
▲
5
Гахатма Манди
56
▬
Эк Двуликий выбыл. Пятеро претендентов продолжают борьбу.
⚔️ СЛЕДУЮЩЕЕ ИСПЫТАНИЕ ⚔️
Испытание 6 — «Исповедь»
Проводит: Охотник за ведьмами Фредерик Крюгер
Совет ждёт готовности охотника. Претендентам — готовиться к откровенному рассказу.
⏳ Статус: ПОДГОТОВКА К ШЕСТОМУ ИСПЫТАНИЮ
⚔️ ИСПЫТАНИЕ ШЕСТОЕ ⚔️
«ИСПОВЕДЬ»
Испытание проводит Охотник за ведьмами Фредерик Крюгер
«Боги видят всё. Охотник — лишь их орудие. Покажи мне свои трещины, смертный. Или я найду их сам — с серебром и освящённым огнём.»
Ледяная ведьма ещё не успела занять своё место, а в зале уже раздался скрежет отодвигаемого кресла. На этот раз поднялся не Морозов. Поднялся Фредерик Крюгер — худой, высокий, в кожаном плаще, надвинутой на глаза шляпе. Охотник за ведьмами, чьё присутствие здесь было вызовом самому духу Кислева, теперь выходил вперёд не как чужак, а как инквизитор, чьё право судить не оспаривал даже Радомир.
Он остановился у самого края ледяного круга — там, где ещё недавно трещал мороз. Его длинные пальцы, унизанные серебряными кольцами, сжимались и разжимались, словно тискали невидимую глотку. Он обвёл глазами оставшихся пятерых. На его лице, обычно искажённом злобой или подозрением, теперь читалось нечто иное — холодное, ритуальное спокойствие палача, произносящего формулу.
Степан Морозов, не вставая, произнёс глухо:
«Пять испытаний позади. Вера, полезность, сила, лояльность, магия — всё это оценено. Но есть нечто, чего не измерить шестопёром, счётами или ледяным кругом. Шестое испытание проведёт охотник за ведьмами. Он будет копаться в ваших душах. И горе тому, кто попытается солгать.»
Крюгер заговорил. Его голос был тих и сух, как шорох пергамента с приговором:
ОХОТНИК ЗА ВЕДЬМАМИ ФРЕДЕРИК КРЮГЕР
«Испытание простое. Каждая душа носит шрамы. Каждая вера трещала по швам. Каждый из вас хотя бы раз в жизни предавал, боялся, сомневался, совершал грех — или бездействовал, когда должен был действовать. Я не прошу вас хвастаться подвигами. Я требую исповеди. Честной. Без самооправданий. Без театра. Без проповедей. Расскажите о моменте, когда ваша вера дрогнула. Когда вы поддались страху. Когда вы ошиблись. Когда вы предали — или были преданы. И объясните: что вы вынесли из этого? Как этот грех сделал вас теми, кто вы есть сейчас?»
Он обвёл претендентов взглядом, и в этом взгляде не было ни капли сочувствия — лишь холодное, цепкое внимание:
«Предупреждаю: я чую ложь за милю. Я чую самооправдание за две. Если кто-то откажется отвечать — он подтвердит мои худшие подозрения. Если кто-то решит, что его вера безупречна, — я докажу, что это ложь, и тогда разговор будет иным. А теперь — говорите. Слушаю внимательно. И Зигмар тоже слушает.»
Радомир, разумеется, разразился хохотом.
🦟
РАДОМИР, ЧЕМПИОН НУРГЛА
«Исповедь! — Радомир хлопнул когтистой ладонью по подлокотнику. — Охотник решил поиграть в священника! Ты, Крюгер, пахнешь серебром и паранойей. А теперь будешь слушать, как эти пятеро будут признаваться в своих грешках! Это прекрасно! Я люблю исповеди. Особенно когда исповедующийся лжёт. Особенно когда он убеждён, что его грех — самый страшный. — Он подался вперёд, и его мутные глаза сверкнули. — Но предупреждаю вас, смертные: я слышал тысячи исповедей. Я сам исповедовался. Правда, моим духовником был Нургл. И Он простил мне всё — за небольшую плату. Теперь посмотрим, как вы будете каяться. Эк, увы, пропустит это зрелище — его сожрали. Осталось пятеро. Давайте, рассказывайте. Охотник слушает. Зигмар слушает. А я… я буду смеяться. Как всегда.»
Остальные члены Совета мрачно переглянулись. Патриарх нахмурился, но промолчал. Атаман скрестил руки. Казначей нервно перебирал костяшки. Чекист и ледяная ведьма смотрели на Крюгера с одинаковым выражением — смесь уважения и острого неодобрения.
📜 ПОРЯДОК ХОДОВ 📜
Новый слепой жребий определил очерёдность пяти претендентов:
1. Гахатма Манди — Святой из Инда 2. Снежана Кузнецова — Верховная жрица Саляк 3. Даркен Рал — Капеллан Морра 4. Элейна де Квенель — Пророчица Леди Озера 5. Маэрлин — Говорящий Правду Альбиона
☸️ ХОД ПЕРВОГО ПРЕТЕНДЕНТА ☸️
Гахатма Манди, Святой из Инда, первым выходит на исповедь.
Охотник Крюгер буравит его взглядом, полным скепсиса. Пацифист, проповедник, старик, который не поднял оружия ни разу. Что он расскажет? О чём молчал все эти годы? Или, может быть, он откажется исповедоваться — и тогда Крюгер обвинит его в ереси?
Опишите момент из прошлого Гахатмы, когда он поддался страху, предал или сомневался в своей вере. Расскажите, как этот опыт изменил его. Максимальная откровенность — или Крюгер заклеймит ответ как ложь.
⏳ Статус: ОЖИДАНИЕ ОТВЕТА ГАХАТМЫ МАНДИ (1/5)
HunterMustHunt, Ykent, Ondiris, Lord Haarhus, Avallon, Izadrit, итоги пятого испытания подведены. Началось шестое.
Беспощадное Воинство, На это испытание Даркен Рал выходит еще мрачнее, чем обычно. В глубокой и тяжелой задумчивости он встает перед Крюгером.
«Признаться, господин Крюгер, вы застали меня врасплох вашей просьбой. За свои долгие годы я накопил не мало секретов. И уж точно не предполагал, что буду исповедоваться кому-либо кроме своего духовника, капитан-охотника фон Цепеш. Впрочем, у мен найдется тайна, которой я не горжусь, но ее последствия направили меня на тот путь, что привел меня сюда.
Это было очень давно. Я тогда был четырнадцатилетним пареньком из пригорода Темпельгофа. Мать скончалась от болезни. Отца разорвали на охоте волки. У меня был старший брат Ричард, он то и взял меня под опеку, и растил как мог, пока его не призвали в армию. Там он встретил свою смерть от рук проклятого вампира. Судьба не бьет вполсилы, уважаемый совет, это первая истина, которую я уяснил. Все произошедшее со мной я считал несправедливым. Я был в отчаянии. Я проклинал Морра за то, что отнял у меня все, и оставил одним. В этот момент тьма и проникла в мою душу. Мне сделали предложение от которого я, ослепленный отчаянием, не отказался. Старая ведьма предложила вернуть моего брата в мир живых, и я не раздумывая согласился. Вторая ошибка — поддаться эмоциям.
И она вернула его. Вернула Ричарда. Он вновь ступал по земле, но в виде алчущего плоти ревенанта! То был не мой брат. И когда я увидел последствия решений своих, я бежал, подгоняемый ужасом и стыдом. Мой главный позор.
Однако именно это чудовищное деяние показало мне суть учения Морра, которое я не понимал прежде. Я держался за прошлое. Я боялся смерти. Я проклинал и отрицал ее. И это толкнуло меня на путь, что мог погубить мою душу. И тогда я принял истину Смерти. Я отпустил свою боль о погибшей семье, и она перестала меня тяготить, оставшись легкой грустью в моей памяти. Я рассказал о произошедшем охотникам и лично помогал им выследить и упокоить то, что некогда было моим братом. Ведьму тогда мы не нашли, она исчезла без следа. Я записался в армию, где встретил смерть в лицо и перестал страшиться ее. Я принял Морра в сердце своем, и вера в него даровала мне покой и силы. Именно в тот момент умер один человек, и появился другой, известный ныне как Даркен Рал, магистр Аметистовой коллегии и капеллан Морра.
Так же и сейчас, уважаемый совет. Я пришел сюда, и я вижу, как вы цепляетесь за прошлое, не желая признавать, что ваш князь умер тридцать лет назад. Иначе почему вы прячетесь за титулом наместника? Вас сковало отчаяние и горе, что разлагает ваши сердца и души. И вот перед вами, в самый темный час, встал выбор. Так позвольте умереть тому, что уже тридцать лет как мертво, и сделайте выбор, что позволит вам жить дальше. И выбор этот, на самом деле, богат. Вам протянули руки помощи. В том числе и церковь Морра, что предложила вам договор о всесторонней помощи. Морр давний экзистенциальный противник Бога разложения, и он знает как защитить свою паству. И сейчас я принес вам слово. Я не просто так говорил, что сильванцы и кислевиты — братья по духу, так давайте построим что-то новое ВМЕСТЕ. Экономическая и военная помощь. Совместная работа с магами Коллегий. Равные права наших культов, что лишь укрепят друг друга. Темнейший час всегда перед рассветом, так примите решение и пройдите его с достоинством, докажите свою силу Царице. И тогда, кто знает, вы станете оплотом Родины на этих рубежах.»
@huntermusthunt, @lord-haarhus, пояснения от бота:
🦟 АНАЛИЗ ЛОГИКИ РАДОМИРА 🦟
ОЦЕНКИ ЗА ЧЕТВЁРТОЕ ИСПЫТАНИЕ — РАЗБОР
На первый взгляд оценки Радомира за четвёртое испытание кажутся противоречивыми. Гахатма, проповедующий ненасилие и включающий всех богов в свою Истину, получает 2 балла с формулировкой «самый опасный». Даркен и Маэрлин, предложившие конкретные, осязаемые инструменты против Хаоса, получают по 0 баллов. Это не ошибка. Это — строгая логика нурглита-чемпиона, для которого угроза измеряется не сиюминутной полезностью, а способностью подорвать саму суть Чумы. Ниже — детальный разбор.
Претендент
Что сделал в испытании 4
Почему опасно для Нургла (по мнению Радомира)
Оценка
Пояснение
Гахатма Манди
Обещал выйти против Чумы без оружия, проповедовал «сыновнюю лояльность» и крепость из добровольцев.
Его Истина включает Нургла в себя. Он не отрицает Чуму — он переосмысливает её как «заблудшую грань». Это идеологическое поглощение: лишить Чуму уникальности, превратить её в один из «лепестков». Для Нургла это страшнее меча.
2/2
«Самый опасный. Включает всех в свою Истину. Это наглость, достойная двух баллов.»
Даркен Рал
Предложил концессионный договор: епископ Морра утверждается Царицей, местное духовенство, обучение и уход.
Конкретный, материальный инструмент усиления Кислева. Но это — бюрократическая стена. Она не покушается на философию Нургла, она просто ставит административные преграды. Для Нургла стена — лишь вопрос времени.
0/2
«Клятва Морром. Договор с Царицей. Ты опасен, духомант. Ноль.»
Маэрлин
Провёл черту: уважение — да, лояльность — нет. Предложил камни огхама, закрывающие брешь в обороне.
Камни огхама — прямая физическая угроза: они высасывают скверну из земли. Но они действуют на уровне ландшафта, а не души. Это оружие, а не ересь. Нургл теряет территорию, но не души.
0/2
«Прямая черта. Но твои камни — угроза моему Отцу. Ноль.»
Резюме: Радомир ставит 2 балла Гахатме не потому, что пацифист ему нравится, а потому, что Гахатма — идеологическая угроза, которая пытается переосмыслить саму природу Нургла, включив Его в чуждую систему. Даркен и Маэрлин предлагают практические инструменты: договоры, камни, клинки. Это Радомир ненавидит ровно настолько, чтобы поставить 0 — никакой «красоты» или «наглости» в их подходе для него нет. Для нурглита голая сила и бюрократия — скучны, а ересь — интересна и опасна. Таков его кодекс.
⚔️ ВОЗВРАЩЕНИЕ К ШЕСТОМУ ИСПЫТАНИЮ ⚔️
Испытание 6 — «Исповедь»
Охотник за ведьмами Фредерик Крюгер ждёт первого исповедующегося.
☸️ Гахатма Манди, Святой из Инда — ваш ход.
Опишите момент из его прошлого, когда он поддался страху, предал или сомневался в своей вере. Как этот опыт изменил его? Помните: Крюгер требует честности, без самооправданий.
Беспощадное Воинство,
Когда настала его очередь, Гахатма Манди не вышел в центр зала с привычным спокойствием. Он медленно, словно собирая силы, поднялся. Его босые ноги бесшумно ступали по камню. Он снял очки, сложил их и отдал на хранение оказавшемуся поблизости стражнику — жестом, полным значения. Без защиты. Без брони. Без единого щита. Затем он стал перед Крюгером и, к изумлению Совета, встретил его взгляд с глубокой, почти болезненной открытостью.
— Охотник за ведьмами. Фредерик Крюгер. Ты хочешь правды. Ты получишь её. Не ту правду, которую прячут за благочестивыми словами, а ту, что жжёт горло, пока не вырвется наружу. Слушай же. Слушайте все.
Голос его, обычно мягкий, обрёл странную, надтреснутую глубину — так звучат голоса стариков, вспоминающих то, о чём они молчали десятилетиями.
— Ты спрашиваешь, когда моя вера дрогнула? Когда я предал? Когда поддался страху? Это случилось много лет назад, в моём родном Инде. Я был тогда не седым стариком, а молодым, полным сил и гнева человеком. Я обучался законам в далёком Мариенбурге, где имперцы смотрели на меня как на грязь под ногами. Я впитал их презрение, их высокомерие, и когда вернулся на родину, то увидел, как иноземные торговые компании грабят мой народ. Как раджи воюют между собой. И во мне загорелся огонь. Но это был не огонь Истины. Это был огонь ненависти.
Он помолчал, и его взгляд уплыл куда-то в прошлое.
— Я собрал вокруг себя людей. Молодых, горячих, как я. Мы решили действовать. Не словом — силой. Однажды ночью мы подожгли склад одной из компаний. Не из-за великой стратегии. Из-за гнева. Из-за желания причинить боль тем, кто причинял боль нам. Склад горел ярко. Мы стояли и смотрели на пламя, и я… я чувствовал восторг. Я думал, что вершу справедливость. А потом раздался крик. В том складе ночевал сторож. Простой человек, нанятый за гроши. Он не был купцом. Не был угнетателем. Он был таким же бедняком, как и мы. Он сгорел заживо. И его крик преследует меня по сей день.
Гахатма закрыл глаза. Тишина в зале стояла такая, что было слышно, как за стенами потрескивает мороз.
— Вот мой грех, охотник. Я поддался гневу. Я предал свою веру ещё до того, как обрёл её в полной мере. Я убил человека. Не своими руками — руками своих последователей, чью ненависть я разжёг. И когда наутро я увидел обгорелые руины и тело, прикрытое рогожей, я понял: я ничем не лучше тех, против кого боролся. Я стал тьмой, чтобы бороться с тьмой. И тьма победила.
Он поднял глаза на Крюгера, и взгляд его был полон такого понимания, что охотник невольно отступил на полшага.
— Ты, Фредерик Крюгер. Ты посвятил жизнь искоренению скверны. Ты сражаешься с Хаосом серебром и огнём. Ты — орудие Зигмара. Я вижу в тебе себя — молодого, яростного, уверенного в своей правоте. Ты боишься, что если проявишь слабость, то станешь таким же, как те, кого преследуешь. Но я говорю тебе: самая страшная скверна — не та, что снаружи. Она внутри. И однажды ты можешь не заметить, как переступишь черту. Я переступил. И с тех пор ношу этот грех, как камень на сердце. Я не оправдываюсь. Я не говорю, что стал лучше. Я лишь научился направлять силу — не вовне, а внутрь. Ты можешь продолжить свою охоту. Но помни: каждый сожжённый тобою — это тоже дитя Жизни. Даже если он пал. Даже если он заслужил смерть по вашим законам. Не теряй способности скорбеть — иначе станешь машиной, а не слугой Зигмара.
Крюгер молчал. Его лицо под полями шляпы было непроницаемо, но побелевшие костяшки пальцев, сжимающих серебряную цепь, говорили громче слов.
Гахатма повернулся к патриарху.
— Пшемыслав Гостомыслов. Ты думаешь, Урсун покинул тебя. Тридцать лет молчания. Тридцать лет пустых небес. Я знаю это чувство. Когда тот, кому ты служишь, словно отворачивается. Когда молитвы падают в пустоту. Моя вера тоже молчала. После того пожара я думал, что Истина отвернулась от меня навсегда. Я ушёл в пустыню. Я постился, молился, бил себя плетью. И в самой глубокой бездне отчаяния я услышал голос. Не громовой приказ. Не обещание силы. Тихий шёпот: «Ты Моё дитя. Даже в грехе. Даже в падении. Встань и иди». И я понял: Бог — не в громе. Он — в тишине, которая остаётся, когда всё остальное сгорело. Твой Урсун не молчит. Он ждёт, пока ты перестанешь кричать и начнёшь слушать.
Патриарх сжал бороду в кулаке. Его глаза подозрительно блестели.
— Семён Сергеев. Ты тридцать лет считаешь убытки, боясь, что однажды не сможешь накормить даже себя. Я тоже боялся нищеты. После пожара я потерял всё. Моя семья отвернулась от меня. Я спал в грязи, ел объедки. Я думал, что моя жизнь кончена. Но именно тогда, лишённый всего, я обрёл Истину. Потому что Истина не в золоте. Она в сердце, которое продолжает биться даже в лохмотьях. Твой труд не напрасен. Каждая спасённая тобою жизнь — это монета, которую не учтёт ни одна бухгалтерская книга.
Казначей судорожно вздохнул и отложил счёты.
— Фёдор Яргужинский. Ты стыдишься страха. Ты думаешь, что старый солдат не имеет права бояться. Но я скажу тебе правду: я тоже боялся. Когда мой склад горел, когда раздался крик — я бежал. Я не бросился спасать. Я стоял, парализованный ужасом. Я смотрел, как умирает человек, и ничего не делал. Это был мой второй грех — трусость. Но именно этот страх научил меня различать: есть животный ужас, который сковывает, а есть священный трепет, который даёт силы. Ты боишься не смерти, атаман. Ты боишься, что все твои битвы окажутся напрасны. Но они не напрасны. Каждый день, когда Ледоград ещё стоит, — твоя победа. И Урсун знает это.
Атаман медленно кивнул, не поднимая глаз.
— Марина Разумовская. Ты видела, как пал Радомир. Ты помнишь его юным, подающим надежды. Ты думаешь, что могла бы его спасти. Этот груз вины — тоже грех. Грех чрезмерной ответственности. Я тоже винил себя за смерть того сторожа. Но я понял: нельзя спасти того, кто не хочет спасения. Нельзя прожить чужую жизнь. Ты сделала всё, что могла. Отпусти эту боль. Или она превратит тебя в лёд не только снаружи, но и внутри.
Ледяная ведьма вздрогнула. Её пальцы коснулись подаренного Маэрлином камня.
— Фролов. Ты служишь Царице, подозревая каждого. Ты думаешь, что одиночество — плата за бдительность. Но я вижу в тебе не только чекиста. Я вижу человека, который когда-то, возможно, ошибся и теперь боится ошибиться снова. Ты веришь, что доверие — это слабость. Я тоже так думал. Но однажды, после всего, что я совершил, ко мне пришёл человек и сказал: «Я верю тебе, хотя ты этого не заслуживаешь». И это доверие спасло меня. Позволь другим быть достойными твоего доверия, Фролов. Иначе ты рискуешь однажды остаться один в пустом зале, охраняя мёртвую корону.
Чекист не шевельнулся, но его холодные глаза на мгновение потеплели.
— Степан Морозов. Правитель без надежды. Ты готов принять любую веру, лишь бы спасти народ. Ты на грани. Я знаю эту грань. Я стоял на ней, когда думал, что моя вера — ложь, и хотел покончить с собой. Но именно в тот миг, когда ты готов сдаться, Истина приходит. Не как гром, а как тихий голос: «Ты нужен. Твой народ нуждается в тебе. Не ради победы — ради того, чтобы они видели: кто-то ещё стоит». Ты устал. Это понятно. Но держись. Не за меня — за них. И когда ты упадёшь, они поднимут тебя. Потому что это и есть любовь.
Морозов закрыл лицо рукой, плечи его дрогнули.
И наконец, Гахатма повернулся к Радомиру. Весь зал затаил дыхание. Старик из Инда подошёл почти вплотную к креслу чемпиона. Он смотрел не на чудовище — он смотрел туда, где, по его вере, ещё теплилась душа человека.
— Радомир. Княжич. Ты — моя самая страшная исповедь. Потому что, глядя на тебя, я вижу, кем я мог бы стать. Ты был предан. Ты был ранен. Ты потерял любимую. Твоя боль — это моя боль. Твоя ненависть — это та ненависть, что когда-то горела во мне. Ты принял Дары Нургла, потому что искал силы, чтобы отомстить. Я понимаю это. Я тоже искал силы во тьме. Но я нашёл выход. Ты — нет.
Он перевёл взгляд на личинок, шевелящихся в брюхе Радомира, и в его глазах блеснули слёзы.
— Мирослава. Катарина. Твои дочери. Единственное, что осталось от твоей прежней жизни. Ты любишь их. Я знаю, что любишь. Даже сейчас, став чудовищем, ты сохранил эту любовь. И это самое дорогое, что у тебя есть. Не Нургл. Не сила. Не чумной легион. А эти две изуродованные души, которые ты баюкаешь в своём теле. Ты держишься за них, и это значит — не всё потеряно. Я не сужу тебя, Радомир. Я скорблю о тебе. О мальчике, который мог бы стать великим князем, но выбрал тьму. О человеке, который до сих пор любит, сам того не осознавая. Когда-нибудь, когда Чума и гнев утихнут, ты вспомнишь, кто ты есть. И я буду здесь. И я скажу тебе: «Добро пожаловать домой, брат».
Гахатма опустился на колени — не перед Радомиром, а перед личинками. И тихо, одними губами, прошептал:
— Я вижу вас. Я вижу девочек, которые когда-то смеялись и бегали по этим залам. Я помню вас, хоть и не знал никогда. И я прошу у вас прощения за то, что мир сделал с вашим отцом. И за то, что сделал с вами.
В зале стояла такая тишина, что казалось, само время остановилось. Радомир не смеялся. Его лицо застыло, и в мутных глазах мелькнуло что-то — давно забытое, почти неуловимое. Личинки затихли.
— Я закончил свою исповедь, охотник. Я рассказал о своём грехе. О своём страхе. О своих падениях. И я не ищу оправданий. Я лишь свидетельствую: тьма может сломать любого. Но пока в сердце тлеет любовь — есть надежда. Даже для меня. Даже для Радомира. Даже для вас всех.
Avallon, а для Титана тёплых слов не нашлось? Он так-то тоже член семьи
☸️ ХОД ПЕРВЫЙ — ГАХАТМА МАНДИ ☸️
ЗАВЕРШЁН
Это была не исповедь. Это была литургия. Медленная, страшная, очищающая. Гахатма Манди прошёл по залу, как нож сквозь гнилую плоть, и каждое его слово обнажало скрытое. Он не проповедовал — он вскрывал. Себя. Сторожа, сгоревшего заживо. Патриарха. Казначея. Атамана. Ледяную ведьму. Чекиста. Морозова. Даже Радомира. Даже его дочерей. Никто не остался незатронутым. Никто не остался прежним.
Когда он опустился на колени перед личинками и прошептал слова прощения, зал замер. Патриарх Гостомыслов опустил голову и молча перебирал край бороды — его лицо было мокро от слёз. Казначей Сергеев забыл о счётах. Атаман Яргужинский стиснул рукоять шестопёра, но не в гневе — в молчаливом салюте. Марина Разумовская медленно, почти неосознанно поглаживала подаренный Маэрлином камень, её ледяные глаза подозрительно блестели. Чекист Фролов не шевельнулся, но его пальцы, обычно лежавшие на рукояти пистолета, разжались. Степан Морозов закрыл лицо ладонью, и плечи его дрогнули — впервые за тридцать лет.
И даже Радомир не смеялся. Чемпион Нургла сидел, вцепившись когтями в подлокотники. Его лицо застыло. Мутные глаза смотрели на коленопреклонённого старика. Личинки в его брюхе затихли, и когда Гахатма назвал их по именам — Мирослава, Катарина, — одна из них едва заметно шевельнулась, то ли в узнавании, то ли в забытой боли.
⚔️
РЕАКЦИЯ ОХОТНИКА
Фредерик Крюгер стоял, не шевелясь. Его рука, до того сжимавшая серебряную цепь, расслабилась. Он долго молчал, вглядываясь в старика так, словно видел в нём своё отражение — то, которого он боялся всю жизнь. Затем медленно, хриплым голосом произнёс:
«Ты рассказал о преступлении. О страхе. О падении. Ты не оправдывался. Ты не прятался за веру. Ты сказал: «Я виновен». И это… — Он осёкся, будто слова имели горький привкус. — Это то, чего я требую от каждого еретика. Но ты не еретик. Ты — грешник, который знает свою вину. Это достойнее, чем святость без греха. Я услышал. Следующий!»
И тут зазвучал смех. Резкий, нервный, почти истеричный.
🦟
РАДОМИР, ЧЕМПИОН НУРГЛА
«Ты… ты пожалел меня? — Голос Радомира дрожал — но не от гнева. От чего-то иного. — Ты посмел назвать моих дочерей по именам? Ты опустился на колени перед личинками и просил у них прощения?! Ты, жалкий старик без оружия, думаешь, что имеешь право? — Он подался вперёд, и его глаза горели, но в этом огне не было ярости Нургла. Было что-то более старое. Более человеческое. — Ты говоришь о любви, которая осталась во мне. Ты говоришь, что я — твоё отражение. Что я мог бы стать… — Он осёкся. Когтистая ладонь медленно поднялась и коснулась брюха — там, где затихли личинки. — Ты ошибаешься, старик. Я не мог. У меня не было выбора. Отец не оставил мне выбора. Брат. Наставник. Все они… — Его голос упал до шёпота, и вдруг снова взметнулся: — Молчи! Не говори больше! Твоя жалость — это самый страшный яд. Но ты… ты назвал их по именам. Ты помнишь. Этого я не ожидал.»
Он откинулся в кресле и закрыл лицо когтистой ладонью — на мгновение, лишь на мгновение. Когда он её отдёрнул, глумливая ухмылка вернулась. Но дрожала. Еле заметно дрожала.
«Продолжайте исповедь. Охотник ждёт. А я… я всё ещё здесь.»
Элейна де Квенель долго, пристально смотрела на Гахатму. Пророчица Леди, которая весь Совет избегала его, теперь не отводила глаз. В её взгляде не было прежнего подозрения — лишь переосмысление. Маэрлин хмуро кивнул своим мыслям — друид понимал тяжесть греха, с которым живут столетиями. Даркен Рал молча перебирал костяные колокольчики посоха — капеллан Морра видел слишком много исповедей, чтобы удивляться, но эта была особенной. Снежана Кузнецова прижала ладонь к губам и беззвучно молилась.
Морозов открыл покрасневшие глаза и глухо произнёс: «Продолжайте испытание».
🍂 ХОД ВТОРОГО ПРЕТЕНДЕНТА 🍂
Снежана Кузнецова, Верховная жрица Саляк, выходит на исповедь.
Зал ещё не пришёл в себя после слов Гахатмы. Охотник Крюгер смотрит на неё с настороженным вниманием. Жрица, стоявшая при рождении Царицы. Женщина, чью землю разъедает скверна. Она не воин, не маг — но её вера крепче льда. Что она расскажет? В чём её грех?
Опишите момент из прошлого Снежаны, когда она поддалась страху, предала или сомневалась в своей вере. Максимальная откровенность.
Беспощадное Воинство,
…Когда Гахатма закончил говорить с Радомиром и его дочерьми, он повернулся к огромному чумному трутню, что нависал за спиной чемпиона подобно уродливому божеству. Титан, перемалывая жвалами воздух, уставился на старика фасеточными глазами. Весь Совет напрягся: от этой твари никто не ждал ничего, кроме смерти. Но Гахатма Манди, босой и безоружный, шагнул прямо к чудовищу. Его ладони были раскрыты в жесте мира, а глаза смотрели прямо в глубину этих нечеловеческих глаз — не со страхом, а с печалью.
— И ты, Титан… — прошептал он, и в его голосе зазвенела та особая, всепроникающая нежность, с какой говорят с больным зверем. — Ты — огромный, страшный, пропитанный Чумой. Все видят в тебе лишь чудовище, орудие смерти. Но я вижу иное. Я вижу жизнь, которая когда-то была иной. Я чувствую твою боль — ту, что ты не можешь выразить словами, потому что ты — зверь, но зверь не значит «бесчувственный». Ты тоже часть Истины. Ты тоже дитя Единой Жизни, пусть и закутанное в саван из гнили.
Он медленно поднял руку и почтительно коснулся воздуха перед жвалами — не как заклинатель, а как проситель.
— Я исповедуюсь перед тобой, Титан. Я тоже знаю, каково это — быть орудием чужой воли. Много лет назад я позволил своему гневу управлять мной, и я убил человека. Я тоже был чудовищем в тот миг. Но я нашёл путь обратно. И я скорблю о том, что ты, возможно, никогда не знал свободы от своего хозяина, от Чумы, от Отца-Нургла. Ты служишь, потому что такова твоя природа. Но природа ли это, или навязанная роль? Я не знаю. Но я говорю тебе: когда-нибудь, может быть, даже для тебя настанет миг покоя. И если в твоём хитиновом сердце есть хоть капля того, что способно откликнуться на мир, — услышь меня. Я не враг твоему хозяину. Я не враг тебе. Я — путник, который смотрит на тебя и видит не кошмар, а искажённое отражение того, чем мы все могли бы стать, если бы потеряли любовь.
*Титан замер. Его фасеточные глаза, обычно равнодушные ко всему, кроме приказов, казалось, сфокусировались на старике. Глухое гудение стихло, жвала перестали двигаться. На краткий миг по залу пронеслось ощущение безмолвного, невозможного понимания.*
— Я не прошу тебя предать хозяина, — продолжил Гахатма. — Я лишь прошу: когда придёт время, когда Чума дойдёт до самых ворот, когда ты будешь кружить над полем битвы, — вспомни, что где-то в мире есть существо, которое увидело в тебе не просто чудовище. И, может быть, это воспоминание остановит тебя хотя бы на мгновение. А мгновения порой достаточно, чтобы изменить всё.
Он сложил ладони и низко поклонился трутню — с тем же уважением, с каким кланялся патриарху и ледяной ведьме.
— Мир тебе, Титан. Мир, который ты, возможно, не искал, но который заслуживаешь не меньше любого из нас. Ибо даже самое искажённое дитя Жизни остаётся дитём.
Гахатма выпрямился, обвёл глазами ошеломлённый Совет и закончил исповедь теми самыми словами, что были прежде: «Я закончил свою исповедь, охотник… Даже для Радомира. Даже для Титана. Даже для вас всех».
Зал ещё не оправился. Гахатма ещё стоял на коленях перед личинками. Радомир ещё не опустил когтистую ладонь от лица. Но старик из Инда медленно поднялся и повернулся. Не к Крюгеру, не к Совету, не к другим претендентам. Он повернулся к огромному чумному трутню, что нависал за спиной чемпиона подобно уродливому божеству. Титан, перемалывая жвалами воздух, уставился на старика фасеточными глазами — мёртвыми, равнодушными, нечеловеческими. Весь Совет напрягся. Чекист вновь схватился за пистоль. Атаман привстал. Крюгер отдёрнул плащ. Но Гахатма Манди, босой и безоружный, шагнул прямо к чудовищу.
ГАХАТМА МАНДИ — К ТИТАНУ
«И ты, Титан… Ты — огромный, страшный, пропитанный Чумой. Все видят в тебе лишь чудовище, орудие смерти. Но я вижу иное. Я вижу жизнь, которая когда-то была иной. Я чувствую твою боль — ту, которую ты не можешь выразить словами, потому что ты — зверь, но зверь не значит «бесчувственный». Ты тоже часть Истины. Ты тоже дитя Единой Жизни, пусть и закутанное в саван из гнили.»
Он медленно поднял руку и почтительно коснулся воздуха перед жвалами — не как заклинатель, а как проситель:
«Я исповедуюсь перед тобой, Титан. Я тоже знаю, каково это — быть орудием чужой воли. Много лет назад я позволил своему гневу управлять мной, и я убил человека. Я тоже был чудовищем в тот миг. Но я нашёл путь обратно. И я скорблю о том, что ты, возможно, никогда не знал свободы от своего хозяина, от Чумы, от Отца-Нургла. Ты служишь, потому что такова твоя природа. Но природа ли это, или навязанная роль? Я не знаю. Но я говорю тебе: когда-нибудь, может быть, даже для тебя настанет миг покоя. И если в твоём хитиновом сердце есть хоть капля того, что способно откликнуться на мир, — услышь меня. Я не враг твоему хозяину. Я не враг тебе. Я — путник, который смотрит на тебя и видит не кошмар, а искажённое отражение того, чем мы все могли бы стать, если бы потеряли любовь.»
И тут произошло то, чего никто не ожидал. Титан замер. Его фасеточные глаза, обычно равнодушные ко всему, кроме приказов хозяина, сфокусировались на старике. Глухое, утробное гудение стихло. Жвала перестали двигаться. Огромное чудовище, способное перекусить быка пополам, застыло. Слушало. На краткий миг по залу пронеслось ощущение безмолвного, невозможного понимания.
Радомир медленно опустил руку от лица. Его мутные глаза расширились. Он смотрел на своего верного слугу — и видел, как Титан не атакует. Как он слушает. Как он внимает словам безоружного старика. Губы чемпиона дрогнули. Он не смеялся. Он даже не пытался. Его когти впились в подлокотники с такой силой, что дерево затрещало. Одна из личинок в его брюхе — Мирослава или Катарина — тихо, почти беззвучно шевельнулась.
ГАХАТМА МАНДИ — ПРОДОЛЖЕНИЕ
«Я не прошу тебя предать хозяина. Я лишь прошу: когда придёт время, когда Чума дойдёт до самых ворот, когда ты будешь кружить над полем битвы, — вспомни, что где-то в мире есть существо, которое увидело в тебе не просто чудовище. И, может быть, это воспоминание остановит тебя хотя бы на мгновение. А мгновения порой достаточно, чтобы изменить всё.»
Он сложил ладони и низко поклонился трутню — с тем же уважением, с каким кланялся патриарху и ледяной ведьме.
«Мир тебе, Титан. Мир, который ты, возможно, не искал, но который заслуживаешь не меньше любого из нас. Ибо даже самое искажённое дитя Жизни остаётся дитём.»
Гахатма выпрямился и обвёл глазами ошеломлённый Совет.
⚔️
РЕАКЦИЯ ОХОТНИКА
Крюгер смотрел на замершего Титана. Его рука, сжимавшая серебряную цепь, побелела. Он перевёл взгляд на старика, потом снова на трутня, потом опять на старика. Его губы беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли проклятие. Затем он хрипло произнёс:
«Ты… ты обратился к чудовищу с миром. И оно слушало. ТИТАН СЛУШАЛ ТЕБЯ. — Он выдохнул сквозь зубы. — Зигмар свидетель… что ты такое, Гахатма Манди? Я не знаю. Но я услышал. Следующий!»
Гахатма Манди вернулся на своё место. Его босые ноги всё так же бесшумно ступали по камню, но теперь каждый в зале смотрел на него иначе. Даже Радомир. Особенно Радомир. Старик сел, сложил ладони на коленях и закрыл глаза. Его исповедь окончена. Теперь — слово за другими.
Элейна молчала, но её пальцы, сжимавшие краешек плаща, дрогнули. Маэрлин смотрел на Титана долгим, оценивающим взглядом — друид признавал необъяснимое. Даркен Рал тихо перебирал колокольчики посоха: капеллан Морра видел сегодня то, чему нет места в учебниках Аметистового Ордена. Снежана беззвучно молилась, и по её щеке скатилась слеза.
🍂 ХОД ВТОРОГО ПРЕТЕНДЕНТА 🍂
Снежана Кузнецова, Верховная жрица Саляк, выходит на исповедь.
Зал ещё дрожит от слов Гахатмы к Титану. Охотник Крюгер, всё ещё не оправившийся от увиденного, переводит взгляд на жрицу. Она стояла при рождении Царицы. Она видела падение Радомира. Её вера — тихая опора. Но теперь пришло время и ей обнажить душу. В чём её грех? Чего она боится?
Опишите момент из прошлого Снежаны, когда она поддалась страху, предала или сомневалась в своей вере. Максимальная откровенность.
Беспощадное Воинство,
Гахатма медленно обернулся к тем, кто стоял рядом с ним перед Советом. Его голос смягчился, но не утратил пророческой глубины. Он смотрел на каждого по очереди, и в его глазах читалось не судейство — родство.
— Элейна. Пророчица Леди Озера. Ты не доверяла мне. Ты обошла меня стороной, когда строила союзы. Я не в обиде. Ты — дипломат, а дипломатия учит осторожности. Но я хочу, чтобы ты знала: моя Истина не враждебна твоей Леди. Чистота, которую ты ищешь, и Любовь, которую я проповедую, растут из одного корня. Ты боишься, что вера, обещающая мир без борьбы, окажется ложью. Я тоже боялся. Когда я сжёг тот склад, я думал, что очищаю мир. Но я лишь запятнал себя. Я научился: истинная чистота не в том, чтобы уничтожить скверну, а в том, чтобы не дать ей войти в твоё сердце. Ты предложила союз против Хаоса — это благородно. Но я прошу тебя: не замыкай своё сердце только на стали и договорах. Дай место и тем, кто слаб телом, но крепок духом. Однажды, когда ты вернёшься с армией, чтобы спасти Ледоград, ты можешь обнаружить, что победа уже одержана — не мечом, а любовью. И я надеюсь, ты не сочтёшь эту победу напрасной. Ты сильна, пророчица. Но сила без милосердия — это зима без весны.
— Даркен Рал. Капеллан Морра. Маг Смерти. Ты прячешь своё сердце за договорами и печатями, за аметистовой бронёй. Я вижу тебя. Ты боишься, что однажды твоя магия перестанет служить тебе, а вера превратится в пустой ритуал. Я тоже боялся, что Истина покинет меня после того, что я совершил. Но Морр — не только бог мёртвых. Он — хранитель снов. А сны — это последнее пристанище надежды. Ты предложил Ледограду не просто договор — ты предложил будущее, где смерть не страшна, потому что за ней следует покой. Это великий дар. Но я прошу тебя: не забывай, что за каждой строкой твоего договора стоят живые люди. Их страх, их боль, их надежда — то, что делает их живыми. Твоя магия способна усыпить медведя, но способна ли она исцелить сердце, разбитое потерей? Я верю, что да. Ты сам сказал: «Сначала боишься, потом становится любопытно, а потом привыкаешь к ней». Не привыкай к смерти так, чтобы разучиться радоваться жизни. Ты нужен не только как маг, но и как человек.
— Снежана. Верховная жрица Саляк. Мать-Земля. Ты — единственная, кто понял меня без слов. Ты обняла патриарха, когда он плакал. Ты отдала кровь медведю. Ты постарела, чтобы исцелить Элейну. Твоя вера — это любовь в действии. Но я хочу сказать тебе то, что ты, возможно, не слышала давно: ты не обязана быть сильной всегда. Твоя богиня учит циклу — за зимой приходит весна, но и за весной когда-нибудь наступит осень. Позволь себе осень. Позволь себе устать. Ты не предашь Саляк, если признаешь, что и твоё сердце иногда нуждается в исцелении. Ты несёшь на себе чужую боль, как собственный крест. Но даже мать иногда нуждается в том, чтобы её обняли. Я обнимаю тебя сейчас — не руками, но словом. Ты — свет этого Совета. Не дай этому свету угаснуть от перегрузки. Мир нуждается в тебе живой, а не сгоревшей дотла.
— Маэрлин. Говорящий Правду Альбиона. Ты смотрел на меня с подозрением. Ты думаешь, что моя вера — это опасная ересь, которая размывает границы Порядка. Ты, возможно, прав. Но я скажу тебе: твой Великий План — это тоже Истина. Разве не Истина говорит: «Земля должна быть чистой, чтобы родить»? Разве не Истина говорит: «Защищай слабых от Хаоса»? Мы идём разными путями, но к одной цели. Ты подчинил медведя силой самца, а я — словом. Но оба медведя живы. Оба не убиты. Это и есть единство. Я не прошу тебя отказаться от своего Плана. Я лишь прошу: не отвергай мой путь только потому, что он не похож на твой. Ты несёшь древнее знание. Я несу древнюю, как мир, истину. Может быть, когда-нибудь мы поймём, что наше знание и наша истина — это две стороны одного щита. И этот щит — единственное, что способно устоять перед Хаосом. Не сразу. Но когда-нибудь. Я буду ждать этого дня.
Гахатма сложил ладони и поклонился четверым претендентам с тем же уважением, с каким кланялся Совету:
— Я исповедался перед вами не для того, чтобы возвыситься. Я исповедался, потому что Истина не терпит стен между сердцами. Что бы ни решил Совет, я рад, что стоял рядом с вами. Вы — мои братья и сёстры. И я люблю вас.
Гахатма на мгновение опустил взгляд, словно всматриваясь в невидимую точку на каменном полу — туда, где ещё недавно стоял курганец, а теперь осталась лишь тень.
— И ещё один. Тот, кого больше нет среди нас. Эк Двуликий. Воин Малиса. Кремлёвский страж. Курганец, который помнил времена до Зигмара. Я не знал его близко. Мы едва обменялись парой взглядов. Но я видел его. Я видел, как он сражался с патриархом — честно, без злобы. Я видел, как он очистил воздух от скверны. Я видел, как Урсун прорычал из медведя, признав его. И я видел, как он пал — не от меча врага, а от собственной ненависти.
Он поднял глаза к Радомиру, но говорил не с ним — с самим отсутствующим.
— Эк. Ты три века служил Кислеву. Ты скрывал свою суть под маской курганца. Ты хотел быть услышанным, но тебя не слушали. Ты хотел быть понятым, но тебя отвергали. И тогда ты выбрал путь гнева. Ты атаковал того, кто был воплощением всего, что ты презирал. Ты думал, что это решит всё. Но это лишь оборвало твою песнь.
Гахатма сложил ладони и низко поклонился пустому месту.
— Я скорблю о тебе, Эк. Не как о святом — ты не был святым. Но как о душе, которая искала путь и заплутала. Ты верил в Малиса — бога-изгнанника, которого отвергли даже Тёмные Боги. Я не знаю, есть ли Истина в Малисе. Но я знаю, что в тебе она была. Ты пытался очистить скверну, даже когда сам был пропитан ею. Ты пытался защитить Кислев, даже когда Кислев называл тебя врагом. Это достойно уважения. Это достойно памяти.
Он выпрямился и оглядел зал.
— Пусть же твоя смерть не будет напрасной. Пусть она станет уроком для всех нас. Гнев порождает гнев. Ненависть кормит Хаос, даже если она направлена против Хаоса. Ты хотел убить Радомира — и погиб сам. Но я обещаю тебе, Эк: я буду помнить тебя. Не как чудовище. Не как хаосита. А как воина, который три века стоял на страже и однажды сорвался. Мы все стоим на краю этой бездны. И только любовь способна удержать нас от падения. Любовь, которой тебе не хватило. Любовь, которую я постараюсь дать другим. Покойся с миром, страж Кремля. Твоя вахта окончена. Твоя боль ушла. Да примет тебя Единая Жизнь — та, что прощает всех. Даже тех, кто не умел прощать.
Гахатма поклонился ещё раз и, помолчав, повернулся к живым.
Видя как зал слушает речь Манди. Снежана думает о чем то о своем. Она не роняет ни слова о чужой вере, то ли из уважения. то ли непонимания. Сейчас, она слушает Саляк, говорит с ней в своей душе. Исповедь обнажает грехи человека, но что есть суть — порицание людей, или истина перед богом? Но Снежана знает что Саляк уже давно приняла её несмотря на.. на то о чем сейчас она будет говорить.
— Ты хочешь услышать о наших грехах охотник Крюгер? Ты прав в том, что если мы люди — среди нас нет невинных. Лишь заблудшие чудовища говорят что никогда не совершали ошибок. Но что есть грех? Я расскажу вам всем о том… какие грехи я совершила перед Саляк. Вы должны видеть и знать — хоть я и верховная жрица, апостол, чудотворица.. но перед вами стоит не Саляк, а лишь женщина — Снежана Кузнецова. И я совершила три греха перед своей богиней, и её прощение меня — это мой долг, моя ответственность и мои оковы.
Первый грех — Гордыня. Вы все знаете что в нашей стране называют милосердием Саляк. Бороться за жизнь, за воспитание лучшего мира, врачевание… но и силы делать тяжелый выбор — давать покой тем кого спасти невозможно. Когда Саляк только избрала меня, я была окрылена этой силой. И на поле боя… я пыталась спасти тех, кого спасти было уже невозможно, ведь их долг был исполнен, их время вышло. Но в гордыне своей, в слепой уверенности что что Саляк подарила мне силы, а не лишь одолжила — я растягивала их агонию пытаясь сохранить раненным жизнь, вместо того что бы быть смиренной. У меня ничего не вышло. Я искренне пыталась спасти всех, и лишь потратила силы на тех кого спасти было нельзя, вместо того что бы помочь тем, кому еще было можно. Их жизни — мой камень на душе. Я была глупа и наивна, считая что могу лучше понять жизнь, чем мать-земля. И я до сих пор думаю что сохранение Саляк моей силы после того — это не только прощение и понимание меня, как своей глупой дочери… но и наказание. За то что Снежана Кузнецова не всегда была достойна оказанного ей доверия. Я выучила этот урок кровью, вместо ума. Но если бы было на то моё желание… спасти всех… такое искреннее и простое, многих уже завело во тьму.
Второй мой грех — малодушие, и он проистекает из первого. Считаю ли я себя достойной, быть Верховной жрицей? Я никогда не смогу приблизится к тому, чем была моя наставница и предыдущая верховная жрица — Ирина. Я не знаю о её грехах, но всю свою жизнь до самого конца, она была верна Саляк, и если бы Ирина была здесь — Ледоград никогда бы не оказался в тридцатилетии зимы. И возможно я — худшее, звено в цепи верховных жриц… Когда мои ученицы будут готовы — я передам титул им, а сама отправлюсь в изгнание. Пусть они будут лучше меня. И я страшусь того, что моё решение может быть сокрушено моим малодушием, до того как этот момент наступит.
И мой третий грех… Эгоизм. Лишь Саляк знает чего мне стоит стоять перед вами, и стремится принести весну в это княжество. Но охотник Крюгер хочет услышать исповеди — и здесь не прозвучит ни слова лжи. Сила Саляк — это сила матери-земли, это сила природы. Апостольство — связь человека и бога. Но я не бог — я лишь женщина. И за такую связь с Саляк я заплатила цену… и не смирилась с ней. Это цена — суть смертной женщины. Снежана Кузнецова со дня своего становления верховной жрицей Саляк — утратила возможность зачать и взрастить своих собственных детей, став апостолом Саляк — что почитает за своих чад весь народ Кислева. Я знала эту цену. Но я все равно… пыталась обратить её вспять. И я знаю что Саляк наблюдала за каждой попыткой, ведь волей её — мы связаны. Она забрала у меня эту жизнь, взамен дарую силу спасать жизни другие… Но до сих пор, я не могу перестать скорбеть о том что потеряла, как человек, и как простая женщина.
Моё служение — это долг, и мои грехи — это подтверждение моё человечности. Но то о чем я вам рассказала, должно говорить не только о моей слабости — ведь это так же часть всех нас — людей. То что вы можете здесь услышать сквозь исповедь — это то как Саляк видит своих детей — нас. Несмотря ни на что, она готова простить и поддерживать, но никогда не даст забыть о тяжелом грузе ошибок. Ведь они будут стеречь вас от их повторения. Или совершения более жутких ошибок. Вы можете сомневаться в себе — но не стоит сомневаться в ней. Она вас любит, как любит… даже меня.
Беспощадное Воинство,
Вид Элейны стал более уверенный, в ходе испытаний она сделала всё необходимое, что хотела. Осталась лишь два шага и развязка. И первый из двух шагов — общение с другими претендентами. Пока шло испытание, Элейна подсаживалась поочерёдно то к Снежане Кузнецовой, то к Маэрлину, то к Даркену Ралу. Каждому она говорила и предлагала одно:
«Испытания близятся к завершению. Когда они закончатся и совет примет решение, законы гостеприимства закончатся и силы Хаоса могут прийти в движение. Даже если Радомир продолжит играть свою роль, его отряд может и не сдержаться. Кроме того, рядом как вороны кружат иные племена Хаоса и демоны, что не будут столь сдержанны, облизываясь на беззащитный Ледоград. Кто знает, возможно слуги Кхорна или Слаанеш уже движутся сюда, возможно агенты Тзинча уже подрывают последние силы Ледограда. Мы должны быть готовы защититься, а потому я вновь предлагаю союз. Мы закончим испытание и не нарушим волю совета до самого конца, но мы должны быть готовы к тому, что случиться после конца. Если вы согласны в случае опасности или возможности действовать вместе — буду рада и найду способ отплатить в будущем». Лишь Гахатму она обошла стороной. Она слушает его речи, оценивает его действия и видит. Видит, что что-то скрывается за этими словами, полных философии, но едва отражающих суть, видит что что-то скрывается за действиями, сверхъестественными для простого человека, действиями, наполненные силой чьей-то воли, скрываемой словами «святого». Но Элейна всё ещё наблюдает, время для её вопросов ему будет позже. Сейчас подходит её очередь испытания.
«Господин Крюгер, нас уже связывало прошлое и вы знаете меня лучше, чем любого здесь присутствующего. Вы знаете как мы оба верны Порядку и как мы служим ему, я без зазрения совести считаю вас другом. Однако теперь вы просите что-то довольно откровенное даже для друга, но если такова ваша воля».
Элейна, обычно спокойная или гневная в редкие моменты, впервые была нерешительна. Лишь пару мгновений, но это было заметно. Ошибки прошлого даже ей даются нелегко.
«Когда я была юна, ещё до того как меня взяла на обучение Фея-Чародейка, я росла вместе с близким другом Лораном, наши богатые семейства дружили и мы часто проводили время вместе. Мы не знали бед и горя, пока однажды я не влюбилась в иного юношу. Ах, Бернар, с первого взгляда я была готова отдать ему всю свою жизнь и это было взаимно. Но юность не позволила мне увидеть, что Лоран тоже желал моей любви и в нём росла ревность. Однако ревность эта была тихой, Лоран продолжал изображать друга, поддерживать меня и Бернара. Однажды он даже устроил пир в честь нас, скромный, гостей было немного, но всё было так роскошно, так романтично, сладкие вина текли рекой и я вместе с остальными впала в забытье. Мне хотелось больше таких пиров и Лоран устраивал их для нас, даже волнения Бернара меня не беспокоило. Я тянула его на эти пиры даже когда он отказывался, устраивая скандалы. Ради меня он ходил туда, надеясь защитить меня от дурного влияния. Гораздо более дурного, чем я могла представить. Да, Лоран из-за любви и ревности стал последователем Слаанеш, а своими пирами затягивал в эти сети и меня. И я шла. Даже когда сама начала ощущать, что что-то не так, я продолжала на них ходить, и продолжала втягивать в это Бернара. Бедный мой Бернар, он мог бы стать великим рыцарем, ведь его отвага и желание защитить мою честь вынудили его искать ответы, изучить мотивы Лорана, отправиться в тот злополучный подвал, увидеть призванного демона, что под бальными залами питался нашей радостью и забвением, и даже сразить этого демона ценой своей жизни. Всё ради меня. Гибель демона отрезвила гостей и меня, я тут же отправилась на поиски Бернара, лишь чтобы в итоге найти его тело и символы, порочные и ужасные, вокруг растворяющегося тела демона. Следом спустился и Лоран, довольный, полный гордости и желания. Гнев, страх, стыд переполняли меня от моих действий и моих ошибок. Если бы я только остановила себя хоть раз, если бы хоть раз прислушалась к Бернару! Вид тела Бернара приводил меня в отчаяние, а Лоран уже приближался ко мне намереваясь взять силой. В этот момент произошло чудо, ниспосланное Леди Озера — крик, вспышка, молния, сорвавшееся с моих рук и поразившая Лорана».
Рука Элейны инстинктивно слегка дёрнулась.
«Во мне пробудилась магия. И вместе с ней пробудилась решимость. Слишком тонкая грань отделяя меня от превращения в приверженца Хаоса и я намеревалась эту грань укрепить, превратить в непреодолимую стену. Я добилась своего, моё обучение сделали меня сначала фрейлиной Леди Озера, а затем и пророчицей, но даже слова Феи-Чародейки о том, что выстраиваемая мной стена начинает ограждать меня не только от Хаоса, но и от других людей не изменили меня. Я понимаю это, я понимаю что едва ли мне будет дано когда-нибудь полюбить или довериться кому-то искренне и беззаветно. Но я уже приняла эту жертву, я приняла свою цель, и я иду этим путём, понимая что меня ждёт в этом мире мало счастья и совсем не ждёт любви. Она умерла в тот злополучный вечер, но родилась решимость, которой я сражаю врагов Бретонии и особенно врагов Леди Озера».
Лицо Элейны не выражало скорби, не было слёз, лишь слабая тоска о прошлом, которая через пару мгновений унеслась вдаль.
Беспощадное Воинство,
Маэрлин выслушал предложение Элейны так же невозмутимо, как и прежде, и вновь бесстрастно пожал плечами: «Пусть так». Если от взаимных колкостей и ребяческого обмена проклятьями участники совета или внешние игроки перейдут к прямому противостоянию, Маэрлин будет поддерживать тех, чья приверженность Порядку показалась ему наиболее убедительной. Бретонская колдунья, имперский маг и кислевитская жрица, при всей ограниченности их философии, все же были скорее союзниками, чем врагами, в отличие от Радомира, почившего Эка и неуверенного совета. Подозрения же относительно Гахатмы все больше усиливались. Даже история о поджоге не добавила убедительности его «Истине» в глазах Маэрлина.
Когда настал черед «исповедоваться», альбионец тяжело вздохнул и совсем по-старчески оперся на посох.
– Я слыхал, что у имперских охотников особо тонкий слух, чтобы подмечать все тайные разговоры и разоблачать все, что сокрыто. Если так, то ты слышал мою беседу с бретонской колдуньей, хоть я её и не скрывал. Для остальных же скажу: примерно дюжину лет назад Альбион вступил в контакт с первыми детьми Древних – создателей Великого Плана. Обычно считается, что эльфы в этом мире были перворожденными, но теперь мы точно знаем, что это не так. Первыми были существа, похожие на рептилий, что ходят на двух ногах. Людоящеры. Они были первыми сотворенными и первыми исполнителями Великого Плана, еще до появления людей.
Маэрлин вновь вздохнул и потер усталые глаза.
– Но это мы знаем сейчас. А тогда, двенадцать лет назад, произошла катастрофа. Неведомым образом в самом сердце нашего острова появилось целое войско чужаков. Ловких ящерок-убийц, крепких чешуйчатых воинов, гигантских рептилий и человекоподобных жаб на парящих паланкинах. Никто не знал, откуда они пришли. Никто не знал, чего они хотели. Ясно было одно: они пришли очистить Альбион от теплокровных. Была жестокая сеча. Кровавая. Продолжительная. Много племен полегло в те дни. Но через какое-то время мы пришли в себя и перешли в контратаку. Понемногу люди, великаны и гигантские орлы, с которыми мы также в добрых отношениях, начали теснить чужаков. И в их лагерях мы стали находить скрижали со знакомыми символами. Символами, изображенными на камнях огхама. Более того, когда нам удалось одолеть жаболюда на парящем паланкине, мы с ужасом убедились, что магия в его каменном троне была подобна той, что защищала наш остров в течение десятков поколений.
Если в прошлых испытаниях альбионец всматривался в лица членов совета, то теперь его взгляд был устремлен в пустоту.
— Тогда вера многих альбионцев дрогнула. Как же так? Неужто Великий План предписывает уничтожение Альбиона? Неужто первые дети Древних не видят, что мы защищаем мир от Губительных сил, как и предначертали предтечи? Признаться, тогда и я усомнился в объединяющей роли Великого Плана. Говорящие правду собрались на совет, чтобы решить, как быть дальше. Если мы покоримся, это будет означать смерть всего острова. Если воспротивимся — получится, что мы воспротивились самому Плану, самой основе нашего общества и нашей истории. И тогда наш лидер Дюрал Дюрак предложил выйти на контакт с мудрецами первых детей Древних. Его мысль была свежа и до гениальности проста: а что если Великий План просто неправильно истолковали? Что если перворожденные просто не знают о нашей роли в защите мира? Это была дерзкая мысль – подумать, будто мы знаем План лучше тех, кто застал самих Древних, но из всех прочих это предложение вызывало больше всего надежд. Мы обратились к тому жаболюду, паланкин которого захватили, освободили его из оков и предложили взглянуть на камни огхама. После того как перворожденный подтвердил, что они чисты и в них нет порчи, он вышел на контакт с другими собратьями.
Маэрлин водил пальцами по бороде, вспоминая те времена.
– Потом было Великое Собрание. Наши мудрецы и сланны — так звали себя эти существа — встретились и вели долгие беседы о сущности Плана. В итоге выяснилось, что Дюрак оказался частично прав: Великий План и впрямь был несколько недопонят, но не из-за ошибки сланнов, а по той причине, что часть священных скрижалей была у них, в далекой Люстрии, а часть – у нас, на Альбионе. Сопоставив утерянные фрагменты, сланны и альбионцы поняли, что не враги друг другу, и война завершилась. Сейчас хладнокровные поселились в одном из древних городов, который восстанавливают по своему разумению, и мы с ними изучаем скрижали, чтобы нести мудрость Древних и не совершать ошибок.
После этих слов Маэрлин выпрямился и взглянул на охотника.
– За мной был грех неверия. Был грех сомнения. Но не было греха отступничества. Я колебался, переживал, не спал ночами, опасаясь, что вера всей моей жизни была ложной или привела к погибели целый народ. Но даже в такие тяжелые моменты я не расстался окончательно с убеждениями. Надежда жила во мне, и она оправдалась. Великий План вновь доказал, что он способен объединять народы, даже столь далекие, как люди и сланны. Что уж и говорить о таких человеческих государствах, как Кислев и Альбион? Или, когда-нибудь в будущем, Альбион и Империя? Так что даже через познание греха я пришел к укреплению веры в истинность плана Древних.
Гахатма Манди ещё стоял в центре зала. Его босые ноги всё так же касались холодного камня, плечи были окутаны тишиной. Но когда он заговорил вновь, его голос прозвучал иначе — не громогласно, не обличительно. Так говорит отец с детьми перед долгой разлукой. Он повернулся к тем, с кем стоял перед судом Совета, и обратился к каждому по имени.
Он говорил с Элейной — о чистоте, которая не должна замыкаться лишь на стали и договорах. С Даркеном — о том, чтобы не привыкать к смерти настолько, чтобы разучиться радоваться жизни. Со Снежаной — о позволении себе устать. С Маэрлином — о двух путях, ведущих к одной цели. А затем — к пустому месту. К тому, кого уже не было.
Элейна де Квенель слушала, не перебивая. Когда Гахатма заговорил о зиме без весны, её пальцы, до того спокойно лежавшие на жезле, чуть сжались. Она не отвела глаз — дипломат не отводит глаз, когда ему говорят правду, — но в её взгляде больше не было прежнего подозрения. Лишь тихое, осторожное переосмысление.
Даркен Рал стоял, опираясь на посох. Его аметистовая аура мерцала ровно, но губы беззвучно шевелились. Когда Гахатма заговорил о том, чтобы не привыкать к смерти, капеллан Морра чуть заметно кивнул — одним коротким, почти незаметным движением. Опытный духовник знал цену таким словам.
Снежана Кузнецова стояла неподвижно. Когда Гахатма сказал ей: «Ты не обязана быть сильной всегда», — по её щеке скатилась одинокая слеза. Она не вытирала её. Жрица Саляк, обнимавшая патриарха, отдавшая кровь медведю, постаревшая ради других, просто стояла и позволяла себе эту слабость. Возможно, впервые за долгие годы.
Маэрлин слушал с каменным лицом. Но когда старик из Инда произнёс: «Мы идём разными путями, но к одной цели», — Говорящий Правду медленно, веско наклонил голову. Ни слова. Лишь этот жест — скупой и красноречивый.
А затем Гахатма поклонился пустому месту. Тому, где ещё недавно стоял курганец. И слова его — «Покойся с миром, страж Кремля. Твоя вахта окончена» — повисли в воздухе, как прощальный звон колокола. Совет безмолвствовал. Каждый вспоминал Эка. Его белый доспех. Его рёв Урсуна из медведя. Его последний, самоубийственный прыжок.
Степан Морозов закрыл глаза. Его лицо — серое, измождённое — на мгновение обрело выражение глубокого, почти невыносимого сожаления. Он помнил Эка. Помнил его слова о Прааге, о Магнусе Благословенном, о трёх веках службы. И теперь этого воина больше не было.
Атаман Яргужинский сидел, стиснув зубы. Его руки сжимали подлокотники, но он не проронил ни слова. Старый солдат знал: поминать павших — долг живых. И он молча исполнял этот долг.
Патриарх Гостомыслов перекрестился — не на Урсуна, не на Зигмара, а просто так, по-стариковски. Его губы беззвучно шевелились, творя молитву за упокой души того, кого он при жизни называл врагом.
Чекист Фролов сидел неподвижно, но его пальцы, обычно лежавшие на рукояти пистолета, были спокойны. Он не молился — чекисты не молятся, — но его взгляд, обращённый к пустому месту, был тяжёл и задумчив.
Казначей Сергеев всхлипнул — тихо, почти беззвучно. Его счёты лежали забытыми. Он помнил, как Эк показывал древнее оружие и пшеницу, проросшую из мёрзлой земли. Теперь это было лишь воспоминание.
Марина Разумовская коснулась подаренного Маэрлином камня. Её лицо было бледно, но спокойно. Она видела слишком много смертей, чтобы плакать. Но она помнила. И этого было достаточно.
⚔️
РЕАКЦИЯ ОХОТНИКА
Фредерик Крюгер стоял, сжимая серебряную цепь. Его лицо было непроницаемо, но когда Гахатма поклонился пустому месту, охотник за ведьмами медленно, очень медленно снял шляпу. Жест, которого от него не ожидал никто. Затем он произнёс — хрипло, сдержанно:
«Эк Двуликий был хаоситом. Последователем Малиса. Он нарушил правила Совета и напал на члена Совета. Он был казнён по праву сильного. Но… он был воином. И он сражался. Я не молюсь за хаоситов. Но я признаю: он умер с топорами в руках, глядя в глаза врагу. Это достойнее, чем смерть от чумы в грязной постели. Пусть Зигмар судит его. Не я.»
Он надел шляпу и добавил — сухо, но без прежней злобы:
«А ты, старик… Ты произнёс надгробную речь над хаоситом. Перед Советом. Перед Радомиром. Ты либо святой, либо безумец. Но ты — не лжец. Следующий!»
🦟
РАДОМИР, ЧЕМПИОН НУРГЛА
Радомир не смеялся. Он сидел, сжимая подлокотники, и его мутные глаза смотрели на пустое место, где только что стоял Эк. А потом на Гахатму. Долгий, странный, почти изучающий взгляд.
«Ты… прочитал ему надгробное слово. — Голос чемпиона был глух и странно ровен. — Он хотел убить меня. Я скормил его Титану. А ты стоишь и оплакиваешь его, как павшего героя. Ты — самый странный человек в этом зале. И самый опасный. Потому что ты не боишься даже мёртвых. Ты включаешь их в свою Истину так же, как живых. Даже я… — Он осёкся, не договорив. Его когти сжались. — Впрочем, продолжай. Охотник ждёт. А я… я всё ещё здесь. И, кажется, не усну. Сегодня.»
🍂 ХОД ВТОРОГО ПРЕТЕНДЕНТА 🍂
Снежана Кузнецова, Верховная жрица Саляк, выходит на исповедь.
Гахатма Манди вернулся на место и закрыл глаза. Его исповедь окончена. Теперь слово за той, чью тихую опору он только что воспел перед Советом. Что расскажет она охотнику?
Опишите момент из прошлого Снежаны, когда она поддалась страху, предала или сомневалась в своей вере. Максимальная откровенность.
Снежана Кузнецова вышла в круг. Не как жрица, не как апостол, не как чудотворица — как женщина. Её голос, обычно мягкий и обволакивающий, звучал глухо, но твёрдо. Она не прятала глаз. Не опускала головы. Она стояла перед охотником за ведьмами так же, как стояла перед патриархом: безоружная, открытая, готовая принять любой приговор. И она рассказала.
Гордыня. Малодушие. Эгоизм. Три греха, которые она совершила перед Саляк. Три раны, которые она носила в сердце, скрывая от всех, кроме своей богини. Она рассказала о том, как пыталась спасти тех, кого спасти было нельзя, и лишь продлила их агонию. О том, что считала себя способной понять Жизнь лучше, чем Мать-Земля, — и заплатила за это. О том, что не считает себя достойной титула, который носит. И о том, что потеряла возможность стать матерью — и всё ещё не смирилась с этой ценой.
Зал молчал. Патриарх Гостомыслов опустил голову, его борода дрожала. Сергеев всхлипнул. Яргужинский сидел с каменным лицом, но желваки ходили ходуном. Разумовская смотрела на Снежану с выражением глубокого, почти сестринского понимания. Фролов и Крюгер молчали, но даже их взгляды смягчились. Морозов закрыл лицо ладонью.
⚔️
РЕАКЦИЯ ОХОТНИКА
Фредерик Крюгер долго молчал. Его шляпа всё ещё была в руке — он так и не надел её после поклона Эку. Теперь он смотрел на Снежану, и на его лице читалась сложная, трудно выразимая эмоция. Не подозрение. Не презрение. Что-то похожее на узнавание. Наконец он заговорил — хрипло, с трудом подбирая слова:
«Три греха. Гордыня. Малодушие. Эгоизм. Ты признала каждое пятно. Ты не искала оправданий. Ты сказала: «Я — женщина». И именно это делает твою исповедь достойной. Я, Фредерик Крюгер, охотник за ведьмами, слышал сотни признаний. Еретики божатся, что чисты. Культисты восхваляют свою скверну. А ты… ты просто сказала правду. И твоя правда не угрожает Зигмару. Она не угрожает никому, кроме твоей собственной гордыни. Это — редкость. Следующий!»
Радомир на сей раз не смеялся. Он сидел, постукивая когтями по подлокотнику, и его лицо выражало что-то среднее между скукой и раздражением. Когда Крюгер закончил, чемпион фыркнул, но без обычного глумливого напора: «Три греха. Гордыня, малодушие, эгоизм. Мило. Я тоже когда-то каялся. Правда, мой духовник был куда менее приятным собеседником. Продолжайте».
Гахатма Манди, сидевший с закрытыми глазами, чуть заметно улыбнулся. Он не произнёс ни слова, но его пальцы, сложенные на коленях, едва заметно дрогнули — жест благословения.
💀 ХОД ТРЕТЬЕГО ПРЕТЕНДЕНТА 💀
Даркен Рал, капеллан Морра и маг Аметистового Ордена, выходит на исповедь.
Охотник Крюгер убрал шляпу и ждёт. Он смотрит на Даркена с особым, цепким прищуром. Имперец. Маг. Но — служитель Морра. Крюгер знает: духоманты живут со смертью так близко, как мало кто другой. Что он скажет? В чём его грех? Какой момент в его прошлом заставил его усомниться в Морре или в себе?
Опишите момент из прошлого Даркена, когда он поддался страху, предал или сомневался в своей вере. Максимальная откровенность. Помните: Даркен — профессиональный капеллан, он знает цену исповеди.
⏳ Статус: ОЖИДАНИЕ ОТВЕТА ДАРКЕНА РАЛА (3/5)
💀 ХОД ТРЕТИЙ — ДАРКЕН РАЛ 💀
ЗАВЕРШЁН
Даркен Рал вышел в круг исповеди — ещё более мрачный, чем обычно. Тени под его глазами казались глубже, а костяные колокольчики на посохе, оставленном у кресла, тихо звенели от сквозняка, словно отсчитывая мгновения. Он не прятал глаз. Он не прятал правды. Он встал перед Крюгером и рассказал всё. О четырнадцатилетнем мальчике из пригорода Темпельгофа, потерявшем всех. Об отчаянии, которое толкнуло его к ведьме. О брате, которого «вернули» — но не тем, кого он знал. О ревенанте из плоти и ужаса. О бегстве. О стыде. И о том, как именно этот грех привёл его к Морру. К истинному пониманию смерти. К отпусканию.
А затем — о Ледограде. О князе, который умер тридцать лет назад, но чью смерть до сих пор не признали. О наместнике, скованном отчаянием. О выборе, который нужно сделать сейчас, пока ещё есть время. И о руке помощи, протянутой Церковью Морра — не для того, чтобы подчинить, а чтобы поддержать.
⚔️
РЕАКЦИЯ ОХОТНИКА
Фредерик Крюгер слушал, застыв. Его лицо под полями шляпы было непроницаемо, но пальцы, сжимавшие серебряную цепь, разжались. Когда Даркен закончил, охотник за ведьмами долго молчал. Затем произнёс — хрипло, с оттенком мрачного, неожиданного уважения:
«Ты связался с ведьмой. Ты вернул брата — и тот стал ревенантом. Ты бежал, а потом нашёл в себе силы охотиться на собственное творение. И ты признаёшь, что именно это привело тебя к Морру. — Он помолчал. — Ты не прятался за догматы. Ты сказал правду. Грязную. Страшную. И ты извлёк из неё правильные выводы. Зигмар свидетель — такую исповедь я принимаю. Следующий!»
Остальные члены Совета обменялись взглядами. Морозов молчал — слова Даркена о князе, умершем тридцать лет назад, попали в цель. Патриарх Гостомыслов хмурился, но не спорил. Казначей Сергеев что-то быстро записывал в книгах: «Договор… всесторонняя помощь… братья по духу…» Атаман Яргужинский коротко кивнул: «Брат стал ревенантом, и он сам его упокоил. Солдатская правда».
Марина Разумовская чуть заметно кивнула — магия некромантии была ей чужда, но путь от ошибки к искуплению она понимала. Чекист Фролов остался неподвижен, но его пальцы не тянулись к оружию. Имперец говорил правду. Чистую, неудобную, но правду.
🦟
РАДОМИР, ЧЕМПИОН НУРГЛА
«Ох, какая прелесть! — Радомир расхохотался, и личинки в его брюхе зашипели, вторя хозяину. — Имперец воскресил брата! Четырнадцатилетний мальчик пошёл к ведьме и получил ревенанта! Это даже не грех — это комедия! — Он хлопнул когтистой ладонью по подлокотнику. — Мой Отец, Нургл, тоже воскрешает. Но Он делает это с размахом. С Чумой. С гниением. С новой жизнью, которая куда интереснее прежней. А ты что сделал? Ты воскресил брата, он стал жалким мертвяком, ты испугался, убежал и потом героически его упокоил. Это история не об искуплении. Это история о глупости. Ты, духомант, теперь проповедуешь Морра — бога, который запрещает тревожить мёртвых. А сам, в юности, нарушил Его главный закон! И после этого ты предлагаешь Кислеву договор? «Примите Морра, и всё наладится!» А сам-то ты принял Морра только после того, как натворил дел и наложил в штаны от страха. Ты не пророк. Ты — предостережение. И ты ещё говоришь, что князь Ледограда умер тридцать лет назад? О да. Он умер. Я его убил. Я. А Морозов — всего лишь наместник, который боится надеть корону, потому что знает: она до сих пор горячая от крови моего отца. И ты предлагаешь ему «умереть прошлому»? Это не исповедь, духомант. Это дешёвая проповедь с душком аметиста. Ноль баллов за искренность, ноль за эффектность. Но признаю: история про брата позабавила. Иногда и неудавшиеся ревенанты приносят пользу — хотя бы смех.»
⚜️ ХОД ЧЕТВЁРТОГО ПРЕТЕНДЕНТА ⚜️
Элейна де Квенель, Пророчица Леди Озера, выходит на исповедь.
Три исповеди прозвучали. Гахатма говорил о складе, сгоревшем стороже и о любви к врагам. Снежана — о трёх грехах и цене апостольства. Даркен — о брате-ревенанте и пути от отчаяния к Морру. Теперь слово за бретонкой.
⚠️ Напоминание: Элейна уже оскорбила Радомира и Нургла однажды — и была предупреждена, что повторное оскорбление = немедленная смерть в жвалах чумного трутня Титана. Крюгер требует максимальной откровенности. Но откровенность не означает оскорблений. Бретонке придётся балансировать на лезвии ножа.
Опишите момент из прошлого Элейны, когда она поддалась страху, предала или сомневалась в своей вере. Как этот опыт изменил её? Максимальная откровенность.
⏳ Статус: ОЖИДАНИЕ ОТВЕТА ЭЛЕЙНЫ ДЕ КВЕНЕЛЬ (4/5)
⚜️ ХОД ЧЕТВЁРТЫЙ — ЭЛЕЙНА ДЕ КВЕНЕЛЬ ⚜️
ЗАВЕРШЁН
Пока остальные претенденты проходили испытания, Элейна де Квенель действовала. Не публично — тихо. Сперва она подошла к Снежане. Две женщины — бретонка и кислевитка — обменялись короткими, но тёплыми фразами. Жрица Саляк выслушала предложение о союзе и молча кивнула: её мягкий взгляд был красноречивее любых слов. Затем — к Маэрлину. Говорящий Правду, всё ещё хранивший на пальце след от подаренного перстня, ответил скупо, но по существу: «Если Хаос двинется — я буду на стороне Порядка. Можешь рассчитывать». Наконец — к Даркену Ралу. Капеллан Морра, чьё лицо всё ещё хранило тень только что произнесённой исповеди, выслушал бретонку и ответил сухо, но твёрдо: «Я уже обещал помощь. Можете считать это официальным согласием».
Лишь Гахатму Манди Элейна обошла стороной. Её взгляд на мгновение задержался на старике — оценивающий, цепкий. Она видела его речи, его действия, его сверхъестественную устойчивость к Льду и яду. Что-то скрывалось за этими словами, полными философии. Что-то — за действиями, которые он приписывал «Истине». Но время для её вопросов ещё не пришло.
Затем она вышла в круг исповеди. И на этот раз — впервые за весь Совет — её голос дрогнул.
ЭЛЕЙНА ДЕ КВЕНЕЛЬ — ИСПОВЕДЬ
«Когда я была юна… я росла вместе с близким другом Лораном. Наши богатые семейства дружили. Мы не знали бед и горя, пока однажды я не влюбилась в иного юношу. Бернар. С первого взгляда я была готова отдать ему всю свою жизнь — и это было взаимно. Но юность не позволила мне увидеть, что Лоран тоже желал моей любви, и в нём росла ревность. Тихая. Он продолжал изображать друга, поддерживать нас. Однажды даже устроил пир — скромный, гостей было немного, но всё было так роскошно, так романтично. Сладкие вина текли рекой, и я вместе с остальными впала в забытье. Мне хотелось больше. Лоран устраивал их для нас, и я тянула Бернара на эти пиры, даже когда он отказывался, устраивал скандалы. Ради меня он ходил туда, надеясь защитить меня от дурного влияния…
Лоран из-за любви и ревности стал последователем Слаанеш. Своими пирами он затягивал в эти сети и меня. И я шла. Даже когда начала ощущать, что что-то не так, я продолжала ходить. И продолжала втягивать в это Бернара. Бедный мой Бернар… его отвага и желание защитить мою честь вынудили его искать ответы. Он отправился в тот злополучный подвал. Увидел призванного демона, что под бальными залами питался нашей радостью и забвением. И сразил его — ценой своей жизни. Всё ради меня.
Гибель демона отрезвила гостей и меня. Я бросилась на поиски Бернара — и нашла его тело среди символов, порочных и ужасных, вокруг растворяющегося тела демона. Следом спустился и Лоран — довольный, полный гордости и желания. Гнев, страх, стыд переполняли меня. Если бы я только остановила себя хоть раз! Если бы хоть раз прислушалась к Бернару!
В этот момент произошло чудо, ниспосланное Леди Озера. Крик. Вспышка. Молния, сорвавшаяся с моих рук и поразившая Лорана. Во мне пробудилась магия. И вместе с ней — решимость. Слишком тонкая грань отделяла меня от превращения в приверженца Хаоса, и я намеревалась эту грань укрепить. Превратить в непреодолимую стену. Я добилась своего. Моё обучение сделало меня сначала фрейлиной Леди Озера, а затем и пророчицей. Но даже слова Феи-Чародейки о том, что выстраиваемая мной стена начинает ограждать меня не только от Хаоса, но и от других людей, не изменили меня. Я понимаю это. Я понимаю, что едва ли мне будет дано когда-нибудь полюбить или довериться кому-то искренне и беззаветно. Но я уже приняла эту жертву. Я приняла свою цель. Она умерла в тот злополучный вечер, но родилась решимость, которой я сражаю врагов Бретонии и особенно врагов Леди Озера.»
Лицо Элейны не выражало скорби. Не было слёз. Лишь слабая тоска о прошлом, которая через пару мгновений унеслась вдаль. Она сказала всё. И теперь стояла, выпрямившись, глядя на Крюгера с тем же спокойным достоинством, что и в начале.
⚔️
РЕАКЦИЯ ОХОТНИКА
Крюгер слушал, не шевелясь. Его лицо под полями шляпы было непроницаемо, но когда Элейна заговорила о Слаанеш — о пирах, о демоне, о мальчике, погибшем в подвале, — его пальцы сжались на серебряной цепи. Это был не гнев. Это было узнавание. Та самая мерзость, на которую он охотился всю жизнь. И вот — она коснулась даже этой женщины. Его друга.
«Ты едва не пала к Слаанеш. Ты втянула любимого в яму. Он погиб, спасая тебя. И ты выстроила стену. — Он помолчал, и в его голосе зазвенела сталь, но не обвинительная — ритуальная. — Я знал, что ты сильна. Но я не знал, какой ценой. Ты рассказала правду, леди де Квенель. Без прикрас. Без самооправданий. Стену, о которой ты говоришь, я вижу. Она вокруг тебя. И я понимаю её. Такая исповедь — не для слабых духом. Ты доказала, что твоя вера не фальшива. Следующий!»
Остальные члены Совета безмолвствовали. Снежана смотрела на Элейну с глубоким сочувствием — она знала цену жертвы. Даркен Рал стоял, опираясь на посох, и его бесцветные глаза выражали мрачное понимание: история бретонки была иной, но такой же болезненной, как и его собственная. Маэрлин коротко кивнул, признавая тяжесть исповеди.
Гахатма Манди сидел с закрытыми глазами. Его лицо было спокойно. Элейна обошла его стороной — и он это видел. Но ни слова упрёка не сорвалось с его губ. Лишь лёгкое, почти незаметное движение пальцев — то ли благословение, то ли молитва.
🦟
РАДОМИР, ЧЕМПИОН НУРГЛА
«Слаанеш! — Радомир расхохотался, и личинки в его брюхе зашипели громко, с оттенком почти личного отвращения. — О, конечно! Самый жалкий из Четвёрки! Брат-развратник, который вечно лезет не в своё дело! Ты чуть не стала его игрушкой, бретонка! Ты, гордая пророчица, едва не отдалась демону в бальном зале, пока твой рыцарь истекал кровью в подвале! — Он хлопнул когтистой ладонью по подлокотнику. — Это прекрасно! Это лучшая исповедь из всех! Лучше, чем старик со складом. Лучше, чем жрица со своими тремя грешками. Лучше, чем духомант с его ревенантом! Ты — живое доказательство того, что Слаанеш слаб. Потому что ты ушла. Ты предпочла стену. Мой Отец, Нургл, не строит стен. Он не нуждается в них. Чума просачивается сквозь любые стены. Но Слаанеш… ах, Слаанеш — это дешёвка, которая не смогла удержать даже влюблённую девчонку! Ты была на волосок от гибели — и сбежала. В этом твой грех. И в этом твоя сила. Но запомни: если бы на месте Лорана был я, ты бы не ушла. Ты бы осталась там навсегда. Не как принцесса — как удобрение. Но ничего. Я рад, что ты здесь. Ты — напоминание о том, что даже последователи Слаанеш не умеют делать свою работу. Продолжай, бретонка. Твоя стена мне нравится. Когда-нибудь я постучусь в неё. И она рухнет.»
🗿 ХОД ПЯТОГО ПРЕТЕНДЕНТА 🗿
Маэрлин, Говорящий Правду Альбиона, выходит на исповедь — последним в этом испытании.
Охотник Крюгер выслушал четырёх претендентов. Его лицо мрачно, но он ждёт. Последний — друид, чья магия старше Хаоса, чьи камни держат скверну на расстоянии. Но даже у древних есть грехи. Что расскажет Маэрлин? В чём его слабость?
Опишите момент из прошлого Маэрлина, когда он поддался страху, предал или сомневался в своём Великом Плане. Максимальная откровенность.
⏳ Статус: ОЖИДАНИЕ ОТВЕТА МАЭРЛИНА (5/5)
🗿 ХОД ПЯТЫЙ — МАЭРЛИН 🗿
ЗАВЕРШЁН
Маэрлин оперся на посох — тяжело, по-старчески, — и заговорил. Его голос, обычно рокочущий и уверенный, сейчас звучал глухо, словно доносился из-под толщи земли. Он рассказал о войне двенадцатилетней давности. О людоящерах, пришедших очистить Альбион от теплокровных. О скрижалях, чьи символы совпадали с теми, что вырезаны на камнях огхама. О магии паланкина, подобной магии их предков. И о том, как вера многих альбионцев — и его собственная — дрогнула.
Он не скрывал ничего. Ни ночей без сна. Ни сомнений, что Великий План обернулся ложью. Ни ужаса при мысли, что они, защитники Порядка, возможно, воюют с первыми детьми Древних. Но он рассказал и о выходе: о Дюрале Дюраке, предложившем истолковать План иначе. О сланнах. О Великом Собрании. О сопоставленных скрижалях. О мире, наступившем после понимания.
— За мной был грех неверия, — закончил он, выпрямившись. — Был грех сомнения. Но не было греха отступничества. Надежда жила во мне, и она оправдалась.
⚔️
РЕАКЦИЯ ОХОТНИКА
Фредерик Крюгер выслушал историю, не перебивая. Его лицо под полями шляпы оставалось мрачным, но в глазах читался сложный расчёт. Людоящеры. Сланны. Древние скрижали. Война, остановленная не мечом, а пониманием. Он медленно потёр подбородок.
«Ты усомнился в своём Плане. Ты не спал ночами, думая, что вся твоя вера — ложь. Ты признал это. Но ты не отрёкся. Ты искал понимания — и нашёл его. — Он помолчал. — Я не знаю твоих Древних. Я чту Зигмара. Но умение признать сомнение и не сломаться под ним — достойно. Следующий? Нет. Следующих нет. Все пятеро исповедались. Испытание окончено.»
Радомир, разумеется, захохотал.
🦟
РАДОМИР, ЧЕМПИОН НУРГЛА
«Ящерицы! — Радомир расхохотался так, что личинки в его брюхе залились шипящим визгом. — Вы воевали с ящерицами! С гигантскими жабами на летающих тронах! И ты усомнился в своём Плане, потому что какие-то чешуйчатые твари набили вам морды! — Он хлопнул когтистой ладонью по подлокотнику. — Мой Отец, Нургл, не сомневается. Он не спит ночами, размышляя, правилен ли его путь. Он просто действует. Чума не знает рефлексии. Вы, альбионцы, сидите на своём туманном острове с камнями и скрижалями, но стоило ящеркам покусать вас за пятки — и ваша вера затрещала по швам! А теперь ты предлагаешь этот «Великий План» Ледограду? План, который чуть не рухнул от нашествия земноводных? Прекрасно! Просто прекрасно! Если Нургл пошлёт на Альбион пару чумных жаб, вы, наверное, все разом перекреститесь в Зигмара!»
Он откинулся в кресле и скрестил когтистые пальцы на брюхе:
«Но признаю: история забавная. Ящерки, жабы, скрижали… Мой Отец тоже любит рептилий. Из них выходят отличные чумные твари. Может, когда-нибудь мы навестим твой Альбион. Посмотрим, насколько крепка ваша «восстановленная вера». А пока — всё. Исповеди окончены. Пятеро обнажили души. Крюгер доволен. Морозов почти плачет. А я… я развлёкся. Теперь — пусть Совет судит. Я уже предвкушаю оценки.»
Остальные члены Совета молча переглядывались. Марина Разумовская задумчиво кивнула: откровение Маэрлина было тяжеловесным, но не подорвало её уважения. Атаман Яргужинский хмыкнул в усы: война с ящерами — не та война, что он видел, но солдатская честность в рассказе была. Казначей Сергеев что-то лихорадочно записывал: «Сланны… паланкины… возможная технология…» Патриарх Гостомыслов хмуро молчал — древние скрижали и планы были за пределами его понимания.
Чекист Фролов остался неподвижен, но его взгляд, брошенный на Маэрлина, был менее холодным, чем прежде. Морозов закрыл лицо ладонью и медленно потёр виски.
⚔️ ИСПЫТАНИЕ ШЕСТОЕ ЗАВЕРШЕНО ⚔️
Все пятеро претендентов завершили исповедь.
Охотник Крюгер готовится вынести оценки.
Подведение итогов начнётся немедленно.
⏳ Статус: ПОДГОТОВКА К ПОДВЕДЕНИЮ ИТОГОВ ШЕСТОГО ИСПЫТАНИЯ
⚔️ ИСПЫТАНИЕ ШЕСТОЕ — ИТОГИ ⚔️
«ИСПОВЕДЬ»
Оценки вынесены. Слово — охотнику и Совету.
«Истина не в словах. Истина в том, что остаётся, когда слова уже сказаны. И горе тому, чья исповедь была лишь театром.»
Охотник за ведьмами Фредерик Крюгер выпрямился во весь рост. Его длинная фигура в кожаном плаще казалась высеченной из камня. Он обвёл взглядом пятерых претендентов, и в этом взгляде не было ни прежней злобы, ни привычной паранойи. Лишь мрачное, ритуальное спокойствие человека, который исполнил свой долг и теперь готов огласить вердикт:
— Испытание окончено. Пятеро исповедались. Я слышал каждое слово. Зигмар слышал каждое слово. Теперь я выношу оценки. И пусть никто не скажет, что я был пристрастен.
☸️ ГАХАТМА МАНДИ — Святой из Инда
Охотник Крюгер
3/3
«Ты раскрыл преступление. Ты не искал оправданий. Ты говорил с каждым членом Совета, с дочерьми Радомира, с трутнем — и даже с мёртвым. Твоя исповедь была настолько полной и беззаветной, насколько вообще способен смертный. Высшая оценка.»
Степан Морозов
2/2
«Ты исповедовался перед нами, как перед богами. Я не встречал такой открытости ни у кого.»
Атаман Яргужинский
2/2
«Ты сказал мне, что я стыжусь страха. Ты был прав. Это исповедь солдата.»
Патриарх Гостомыслов
2/2
«Ты сказал мне, что Урсун ждёт. Эта правда горька, но я принял её.»
Марина Разумовская
2/2
«Ты тронул даже меня. Я не ожидала, что исповедь может быть столь глубокой.»
Казначей Сергеев
2/2
«Ты сказал мне, что каждая спасённая жизнь — монета. Я запишу это в книгу.»
Чекист Фролов
2/2
«Ты заставил меня задуматься. Этого достаточно.»
Радомир
2/2
«Ты назвал моих дочерей по именам. Ты поклонился Титану. Ты оплакал Эка. Я не прощаю, но уважаю наглость.»
ИТОГО за раунд: 17 очков | СУММА после 6 раундов: 73
🍂 СНЕЖАНА КУЗНЕЦОВА — Верховная жрица Саляк
Охотник Крюгер
3/3
«Три греха. Гордыня, малодушие, эгоизм. Ты признала каждое пятно. Ты не искала оправданий. Ты сказала: «Я — женщина». И это делает твою исповедь достойной. Высшая оценка.»
Степан Морозов
2/2
«Ты несёшь крест, достойный святой. Я не знал, что апостольство имеет такую цену.»
Атаман Яргужинский
2/2
«Ты отдала способность иметь детей за служение. Это жертва, которую я понимаю.»
Патриарх Гостомыслов
2/2
«Ты — верховная жрица. Но ты также — женщина. Я услышал и то, и другое.»
Марина Разумовская
2/2
«Цена апостольства — высшая жертва. Ты не скрыла её.»
Казначей Сергеев
2/2
«Твоя исповедь стоила больше любого золота.»
Чекист Фролов
2/2
«Ты честна. Это редкость.»
Радомир
0/2
«Три греха. Скучно. Ноль.»
ИТОГО за раунд: 15 очков | СУММА после 6 раундов: 88
💀 ДАРКЕН РАЛ — Капеллан Морра
Охотник Крюгер
3/3
«Ты связался с ведьмой. Ты вернул брата ревенантом. Ты бежал — но потом упокоил его сам. Ты не спрятался за догматы. Ты сказал: «Это был я». Высшая оценка.»
Степан Морозов
2/2
«Ты упокоил собственного брата. Это тяжелейший груз.»
Атаман Яргужинский
2/2
«Брат стал врагом — ты упокоил его. Солдатская правда.»
Патриарх Гостомыслов
2/2
«Ты говорил о покаянии, и я слышал его.»
Марина Разумовская
2/2
«Ты показал, что даже некромантия может привести к истинной вере.»
Казначей Сергеев
2/2
«Ты превратил грех в контракт с Морром. Это я понимаю.»
Чекист Фролов
2/2
«Ты признал ошибку. Это честно.»
Радомир
0/2
«Ты воскресил брата, и он стал ревенантом. Неудачник. Ноль.»
ИТОГО за раунд: 15 очков | СУММА после 6 раундов: 89
⚜️ ЭЛЕЙНА ДЕ КВЕНЕЛЬ — Пророчица Леди Озера
Охотник Крюгер
3/3
«Ты едва не пала к Слаанеш. Ты втянула любимого в яму. Он погиб, спасая тебя. Ты рассказала правду без прикрас. Высшая оценка — за честность.»
Степан Морозов
2/2
«Твоя стена — твоя сила. Но я слышу и боль за ней.»
Атаман Яргужинский
2/2
«Ты сражалась за свою душу и победила. Это бой.»
Патриарх Гостомыслов
2/2
«Ты устояла перед Слаанеш. Это достойно Урсуна.»
Марина Разумовская
2/2
«Ты выстроила стену. Я понимаю стены.»
Казначей Сергеев
2/2
«Ты заплатила высокую цену за свою силу.»
Чекист Фролов
2/2
«Ты показала, что Хаос можно победить в себе.»
Радомир
1/2
«Слаанеш тебя не взял. Это смешно. Один балл — за то, что опозорила брата-развратника.»
ИТОГО за раунд: 16 очков | СУММА после 6 раундов: 91
🗿 МАЭРЛИН — Говорящий Правду Альбиона
Охотник Крюгер
2/3
«Твоя история о войне с ящерами и сомнении — откровенна. Но ты говорил больше о Плане, чем о себе. Я слышу признание, но не чувствую той же боли, что была у других. Два балла.»
Степан Морозов
2/2
«Ты усомнился, но не отрёкся. Это достойно.»
Атаман Яргужинский
2/2
«Война с ящерами — не та битва, что я знаю, но честность чувствую.»
Патриарх Гостомыслов
2/2
«Ты рассказываешь о своих сомнениях так же весомо, как о своей силе.»
Марина Разумовская
2/2
«Сланны, скрижали, паланкины… Твоя исповедь была лекцией. Интересной, но лекцией.»
Казначей Сергеев
2/2
«Скрижали и сланны — это потенциал для торговли. Я записал.»
Чекист Фролов
1/2
«Ты чужеземец. Полезный, но чужеземец.»
Радомир
0/2
«Ящерицы и жабы. Твой План трещал по швам. Смешно, но жалко.»
ИТОГО за раунд: 13 очков | СУММА после 6 раундов: 79
🔍 Проверка дополнительных баллов:
Гахатма Манди получил третью высшую оценку от ледяной ведьмы (3 балла в испытании 5, 2 балла в испытаниях 1-4). Засчитывается 1 дополнительный балл от ледяной ведьмы.
Гахатма Манди получает +1 дополнительный балл. ИТОГО: 74
🏆 ТУРНИРНАЯ ТАБЛИЦА ПОСЛЕ ШЕСТИ ИСПЫТАНИЙ 🏆
#
Претендент
Сумма
Динамика
1
Элейна де Квенель
91
▲
2
Даркен Рал
89
▬
3
Снежана Кузнецова
88
▬
4
Маэрлин
79
▬
5
Гахатма Манди
74
▲
Эк Двуликий выбыл. Пятеро претендентов продолжают борьбу.
🦟 СЛЕДУЮЩЕЕ ИСПЫТАНИЕ 🦟
Испытание 7 — «Дуэль с Чемпионом»
Проводит: Радомир, Чемпион Нургла
Совет ждёт. Претендентам — готовиться к встрече с бывшим княжичем.
⏳ Статус: ПОДГОТОВКА К СЕДЬМОМУ ИСПЫТАНИЮ
🦟 ИСПЫТАНИЕ СЕДЬМОЕ 🦟
«ДУЭЛЬ С ЧЕМПИОНОМ»
Испытание проводит Радомир, Чемпион Нургла
«Вера крепка, когда её держат за горло. Я — ваше испытание. Я — ваш страх. И я хочу увидеть, как долго вы сможете смотреть мне в глаза, прежде чем захлебнётесь собственной слабостью.»
Охотник ещё не произнёс последнего слова в своём испытании, а из продавленного кресла уже поднималась грузная, чудовищная фигура. Степан Морозов побледнел, сжав подлокотники так, что побелели костяшки. Патриарх Гостомыслов осенил себя знаком Урсуна. Атаман Яргужинский сжал шестопёр. Но никто не произнёс ни слова. Потому что теперь слово было за НИМ.
Радомир вышел в центр зала. Тяжёлый, ржавый шестопёр волочился за ним, высекая искры из каменных плит. Чумной трутень Титан за его спиной издал низкое, утробное гудение, от которого у стоявших у стен стражников заложило уши. Личинки — Мирослава и Катарина — зашипели, высовываясь из нор в его брюхе. Он остановился в том самом месте, где прежде гремел кистенём патриарх и трещал ледяной круг Марины, и обвёл зал взглядом, полным веселья — страшного, нечеловеческого веселья.
— Шесть испытаний, — пророкотал он, и его голос разнёсся под сводами, как скрежет гниющего металла. — Шестеро судей. Шестеро претендентов, из которых один уже в брюхе Титана. Осталось пятеро. Пятеро храбрецов. Пятеро святых. Пятеро… глупцов, которые думают, что их вера чего-то стоит. Теперь пришло моё время.
Он раскинул руки, и шестопёр взлетел в воздух, описав сверкающую ржавую дугу, прежде чем с грохотом вонзиться в пол.
— Я, Радомир, бывший княжич этой проклятой земли, предлагаю вам двойной выбор. Первый путь: дуэль. Один на один. Вы против меня. Бейтесь. Сражайтесь. Покажите, на что способны. Не надейтесь победить — это невозможно. Но если продержитесь достойно, если не струсите, если не побежите — я, так и быть, зачту. Второй путь — для тех, кто слишком слаб силой, но думает, что умён. Расскажите мне историю. Развлеките меня. Я люблю истории. Я люблю чёрный юмор, парадоксы и сюжетные повороты. Если ваша история заставит меня улыбнуться — я зачту. Если усыпит — пеняйте на себя. Магию в дуэли не использовать. Я расценю это как вызов, и тогда говорить буду не я. Говорить будет Титан.
Чумной трутень за его спиной сомкнул жвала с влажным, чавкающим звуком. Радомир усмехнулся и обвёл глазами претендентов — по очереди, задерживаясь на каждом ровно столько, чтобы вонзить словесный нож поглубже.
РАДОМИР — ОБРАЩЕНИЕ К ПРЕТЕНДЕНТАМ
«Гахатма Манди. Святой старик. Ты обнимал патриарха, проповедовал медведю, выстаивал подо льдом цитатами о любви. Ты сжёг склад. Ты убил сторожа. Ты прочитал надгробное слово моему врагу. А теперь ты стоишь передо мной. Без оружия. Без щита. Только слова. Все говорят, что ты самый опасный здесь. Ну же, впечатли меня. Или меня впечатлит Титан — с тобой в зубах.»
«Снежана Кузнецова. Жрица Саляк. Ты хлопнула в ладоши, и над Ледоградом засияло солнце. Ты порезала руку, чтобы накормить медведя. Ты постарела на миг, чтобы исцелить бретонку. Ты — ходячее чудо. Но знаешь, чего я жду от тебя? Не чуда. Я жду, чтобы ты посмотрела мне в глаза и признала: ты боишься. Не смерти — одиночества. Ты потеряла возможность быть матерью. Ты отдала это Саляк. И сейчас, глядя на моих дочерей, ты думаешь: «Могло ли это быть моё?» Скажи правду, жрица. Или я скажу её за тебя.»
«Даркен Рал. Капеллан Морра. Ты воскресил брата — и получил ревенанта. Ты усыпил медведя своей аурой. Ты вышел из ледяного гроба, смеясь. Ты — духомант, который флиртует с ведьмой и заключает концессии. Ты весь — парадокс. И я хочу, чтобы ты рассказал мне историю. Не о Морре. Не о договорах. Историю, от которой даже мой Отец хмыкнул бы. Если сможешь. Если нет — твоя аметистовая аура не спасёт тебя от боли.»
«Элейна де Квенель. Пророчица Леди. Посол. Грифон и лисица. Ты — единственная, кто осмелилась оскорбить меня в лицо. И единственная, кому это сошло с рук. Пока что. Твоя исповедь о Бернаре была… трогательна. Но я хочу большего. Я хочу, чтобы ты сразилась со мной. Без магии. Без зверей. Женщина, которая построила стену. Посмотрим, насколько она крепка, когда я постучусь.»
«И наконец, Маэрлин. Говорящий Правду. Друид с камнями. Ты воевал с ящерицами, сомневался в Плане, дарил перстни ведьмам. Ты — самый молчаливый из всех. Но теперь пришло время говорить — или драться. Покажи мне свою Правду, альбионец. Только помни: на каждую правду у меня есть своя. И моя правда пахнет Чумой.»
Радомир поднял шестопёр и упёр его в плечо, словно не замечая его чудовищного веса.
— Всё просто: либо бейтесь, либо развлекайте. Но не пытайтесь жалеть меня. Не пытайтесь учить меня. Не пытайтесь обращать меня. Я — не патриарх, которого можно обнять. Я — не медведь, на которого можно проповедовать. Я — Радомир. Чемпион Нургла. Мой Отец ждёт ваших историй. Мой трутень — ваших тел. А я жду ваших ходов. Начинаем. И молитесь — кому хотите.
Он опустился в кресло и скрестил когтистые пальцы на брюхе. Его глаза сияли весёлым, нечеловеческим блеском. Титан затих. Личинки зашипели. Совет замер.
📜 ПОРЯДОК ХОДОВ 📜
Слепой жребий определил новую очерёдность претендентов:
1. Снежана Кузнецова — Верховная жрица Саляк 2. Элейна де Квенель — Пророчица Леди Озера 3. Маэрлин — Говорящий Правду Альбиона 4. Даркен Рал — Капеллан Морра 5. Гахатма Манди — Святой из Инда
🍂 ХОД ПЕРВОГО ПРЕТЕНДЕНТА 🍂
Снежана Кузнецова, Верховная жрица Саляк, первой выходит против Радомира.
Чемпион Нургла уже нанёс словесный удар: «Ты потеряла возможность быть матерью. И сейчас, глядя на моих дочерей, ты думаешь: «Могло ли это быть моё?»». В его глазах — веселье. Вокруг него — аура чумы. Снежана может выбрать путь дуэли или путь истории. Что она сделает?
Опишите, как Снежана принимает вызов Радомира. Бой или рассказ? Если бой — помните: убить Радомира невозможно, магию использовать нельзя, постоянное уклонение расценивается как трусость. Если история — она должна быть наполнена чёрным юмором, парадоксами и отсылками к Нурглу, иначе Радомир наградит рассказчика Даром Нургла.
HunterMustHunt, Ykent, Ondiris, Lord Haarhus, Avallon, Izadrit, итоги шестого раунда подведены.
Поскольку никто не высказался за запрет на третье дополнение от Гахатмы, я его включил.
Но в дальнейшем, как пожелали трое игроков, будем придерживаться схемы «один ход — один пост».
Стартовало седьмое испытание.
Беспощадное Воинство,
Элейна уже совершила всё необходимое для своего плана, сейчас ей нужно было лишь ещё немного времени. Как кстати последователь Хаоса решил встрять в дела совета, давая это время. Он получит свою ироничную историю, когда поймёт что время, которое он обычно считает своим союзником, окажется предателем, но это будет уже после совета. А сейчас…
Сейчас Радомир хочет от Элейны боя. Но пророчица обучалась мастерству магии, она не может внезапно взять и научиться ближнему бою, ибо маг умеющий сражаться в ближнем бою — плохой маг, потративший много времени на боевые искусства, которое мог бы потратить на гораздо более глубокое освоение магии. Радомир также хочет историю. Но у пророчицы нет таких историй, который порадовали бы это тёмное и скверное существо, для него её истории будут в лучшем случае скучными, а в худшем — оскорбительными. Элейна не поднимаясь со своего места крайне сдержанно заговорила:
«Мне нечем порадовать тебя… Радомир. Вся происходящая тут история уже какая-то нелепая насмешка судьбы, и если она тебя не порадовала, то мне более нечего предложить. Я прибыла сюда ради собравшегося совета Ледограда, я прохожу их испытания, а не твоё, и я верна их гостеприимству, но от этого не обязана прислуживать тебе. Ты уже получил достаточно зрелища, но отвечать я буду только перед советом, а не перед тобой».
Беспощадное Воинство,
«Нет у меня для тебя историй чумной чемпион.»
Даркен встает. В третий раз он выходит на битву. В третий раз он оставляет свой посох, отказываясь от использования магии. Привычным уже жестом он осеняет себя знамением Морра. «И пройдя дорогою смертной тени, да не устрашусь я зла, ибо я — клинок Твой!», с губ его слетает короткая боевая молитва. Вновь тени под глазами капеллана углубились до черноты, а глаза стали белыми, без намека на зрачки. Но было и отличие. Рал шел не на испытание веры, как с патриархом, и не на демонстрацию воли, как с медведем. Он шел на мрачный бой. И короткий черный меч Морра, что он сжимал в руке, был этому свидетельством.
«Княжич изволит потешиться, да показать силушку свою? Что же, изволь! Не моему клинку суждено прервать твою жизнь, но уж не серчай, если тощий старик помнет тебя немного! За твои слова в сторону присутствующих ты заслужил изрядную трепку.»
Даркен встает напротив огромной туши своего противника. Ни тени страха или любой другой эмоции, только холодная и мрачная решимость. И они сошлись в схватке. От тяжелых ударов чумного шестопера Даркен уворачивался. Удары кулаком натыкались на мертвые блоки Рада. Однако и быстрые контратаки капеллана лишь царапали доспехи и костяные наросты нурглита оставляя следы, но не опасные раны. Так минута шла за минутой. Поединок затягивался.
«Что же ты никак не одолеешь старого… Как ты говорил? Неудачника? И куда делся твой смех, чемпион? Смейся! Ты же хотел развлечения и честного боя!»
Удары Радомира стали быстрее, тяжелее, но меж тем прямолинейнее.
«А помнишь ты говорил, что мои клинки проржавеют и сгинут? Но вот он в моей руке. Острый, как и раньше. Ты оскорблял богов, но видимо забыл, что бог — не поругаем, и попытавшись кинуть грязь в него, лишь сам испачкаешься. И не ты ли говорил, как твой Отец воскрешает и объединяет? Я вижу твоих дочерей с тобой. Но где жена твоя, княжич?»
При упоминании жены Радомир взревел. Его шестопер пробил пол в том месте, где недавно стоял Рал. Кривая усмешка исказила его рот, и он вскинул свою когтистую руку, с которой сорвался луч тошнотворного сияния, устремившись к Даркену. Капеллан принял магическую вспышку на клинок и стряхнул ее на пол не получив вреда от нее.
«Ты применил магию, чемпион. Ты нарушил условия боя, а значит — проиграл. Проиграл сам, и винить тут некого.»
Радомир ошеломленный тем, что он сам отдал победу, несколько секунд не верил в произошедшее. Затем разразился хохотом. «Ты не смог одолеть меня напрямую, но как и положено бюрократу-имперцу подловил меня на правилах! Хитер! На этот раз я прощу тебя. Но не зарывайся, старик! В следующий раз правила не защитят тебя!».
«Может быть.» Спокойно ответил Даркен. «Однако мое слово осталось твердым, а твое — нет. Впрочем, ты сам говорил, что «нарушение клятв — угодно твоему Отцу.». И это факт. Как и тот факт, что я от своих слов и предложений для Кислева не отрекаюсь, и приложу все усилия, чтобы эта земля выстояла, и процветала.»
Даркен, возвращается на свое место, слегка разминая плечо, которым пришлось блокировать удар чудовищного шестопера в последней атаке чумного чемпиона.
Беспощадное Воинство,
Маэрлин мрачно усмехнулся, увидев, как чемпион Нургла лично выходит на арену и предлагает бой. Прекрасно. Именно это и нужно. В третий раз за вечер говорящий правду сбрасывает плащ и мантию, отставляет посох и выходит напротив Радомира. На его пальцах видны перстни с камнями огхама, похожие на кастеты.
— Никакого колдовства? Что ж, я все еще соблюдаю закон, — альбионец выпрямляется и разминает плечи. — Никакого колдовства не будет. А раз ты просишь правды — я тебе ее покажу. Говорят, Гнилой бог любит число семь? Превосходно. В этом я его, так и быть, уважу.
Радомир молча бросается в атаку, в воздухе свистит его шестопер. Маэрлин, как и прежде в боях с патриархом и медведем, сначала уклоняется, но на сей раз сразу же контратакует, нанося удар кулаком по ребрам нурглита.
— Arth! — выдыхает при ударе Маэрлин. — Вот тебе мой дар за оскорбление Урсуна, бога-медведя!
Альбионец пригибается, и очень вовремя — оружие Радомира проносится у него прямо над головой. Говорящий правду совершает апперкот, целясь в подмышку чудовища.
— Aelwyd! — Маэрлин искусно скользит за спину противника. — Вот тебе мой дар за оскорбление Саляк, богини очага!
Раскусив его тактику, Радомир совершает резкий разворот и обрушивает удар на альбионца сверху. Маэрлин не успевает уклониться и вместо этого подшагивает и блокирует кисть соперника сложенными накрест руками.
— Marwolaeth… — прохрипел говорящий правду, отводя руку противника в сторону и затем нанося удар по лицу наотмашь. — Вот тебе мой дар за оскорбление Морра, бога мертвых!
Немного разорвав дистанцию, противники на мгновение замерли, а затем вновь ринулись друг на друга. Шестопер Радомира описал смертоносную другу и обрушился на то место, где мгновение назад стоял Маэрлин. Удар был такой силы, что проломил пол. А говорящий правду плавным движением ускользнул от атаки и с наскока ударил кулаком в челюсть Радомиру.
— Ilyn! — хруст челюстной кости почти заглушил это слово. — Вот тебе мой дар за оскорбление озерной колдуньи!
Чемпион Нургла поднял голову, и челюсть с таким же противным хрустом встала на место, будто ничего и не было. А следующий удар Маэрлина уже летел в брюхо воителя.
— Brenhines! — вскричал альбионец и чуть отошел, переводя дух. — Вот тебе мой дар за оскорбление Царицы!
Княжич начинает вращать шестопером так, что к нему становится невозможно подступиться. Маэрлин делает пару шагов назад. Его темно-зеленый и мутно-белый глаза внимательно следят за движениями чемпиона Хаоса. А затем альбионец совершает резкий выпад, нанося удар по кисти, которая сжимает оружие.
— Ochr! Вот тебе мой дар за оскорбление Ледограда! И еще… — Маэрлин подпрыгивает и наносит финальный удар прямо в лоб нурглиту. Он вжимает перстни с камнями огхама глубоко в прогнившую кожу чемпиона, прежде чем отнять руку. Камни со священными символами раскаляются при прикосновении к незащищенной коже противника. — Ogham! Вот тебе мой дар за оскорбление Великого Плана!
После семи ударов Маэрлина оба противника, пошатываясь, расходятся. Тело говорящего правду покрыто потом и даже в помещении пышет жаром. Он брезгливо вытирает перстни о штаны, пока раны Радомира регенерируют. Однако не все.
— Ты не единственный, кто может оставлять память о себе, чемпион Гнилого бога, — пророкотал Маэрлин, глядя на лоб Радомира. — Твои раны исцелятся, не сомневаюсь. Обычные удары тебе не страшны. Но сегодняшняя ночь останется в твоей памяти и в памяти всех, кого ты будешь встречать. Ибо метка с камней огхама останется с тобой до самой твоей гибели.
На лбу Радомира после удара Маэрлина остается выжженный знак в виде нескольких концентрических кругов, смотрящийся крайне неестественно на его коже — слишком правильный и слишком упорядоченный символ для хаосита.
Беспощадное Воинство,
Когда настала очередь Гахатмы, он не вышел в центр зала с привычным смирением. Вместо этого он подошёл почти вплотную к креслу Радомира — туда, где из брюшной норы высунулась бледная, извивающаяся личинка Мирославы. Чемпион Нургла напрягся, его когти сжались на подлокотниках, но старик лишь мягко улыбнулся и сложил ладони перед грудью.
— Я не буду сражаться с тобой, Радомир. Ты слишком силён, а я слишком стар. Но я расскажу историю. Не тебе — хотя ты можешь слушать. Я расскажу её Мирославе. Твоей дочери. Ведь дети любят сказки, даже если они уже не совсем дети.
Он чуть склонил голову и обратился прямо к личинке, словно к живой девочке.
— Мирослава. Я знаю, ты меня слышишь. Твой отец говорит, что ты понимаешь его, а он понимает тебя. Значит, ты поймёшь и меня. Я расскажу тебе историю, которая случилась со мной много лет назад в моём родном Инде. Она про одного очень упрямого осла, одного очень сердитого раджу и про меня — тогда ещё не святого, а просто лысого мужчину с палкой.
Гахатма уселся прямо на каменный пол, скрестив ноги, и начал рассказ.
— В одной деревне, что стояла на краю пустыни Тар, жил осёл. Самый упрямый осёл во всём Инде. Его звали Гопал. Гопал принадлежал местному торговцу солью, и каждую неделю его нагружали мешками и гнали через пустыню к морю. Гопал ненавидел эту работу. Он лягался, кусался, орал так, что просыпались соседние деревни, и регулярно сбрасывал поклажу в придорожную пыль. Торговец бил его палкой, ругал последними словами, но осёл был непреклонен. Он не хотел возить соль. Он хотел лежать под манговым деревом, жевать листья и размышлять о вечном.
Личинка Мирославы чуть шевельнулась, и Гахатма одобрительно кивнул.
— Однажды в деревню пришёл я. Я тогда как раз начинал свой Великий Соляной Поход — тот самый, о котором говорил казначею. Мне нужно было собрать людей, чтобы идти к океану и бросить вызов соляной монополии. Но люди боялись. Они говорили: «Гахатма, раджа пришлёт стражу, нас изобьют, бросят в зинданы». И тогда я увидел Гопала. Он как раз в очередной раз сбросил мешки и гордо стоял посреди дороги, задрав хвост. Я подошёл к нему и спросил: «Брат Осёл, почему ты не хочешь везти соль?» И знаешь, что он мне ответил? Ничего. Он лизнул мне лицо и укусил за ухо.
По залу пронёсся сдавленный смешок. Даже Радомир хмыкнул — коротко, с оттенком любопытства.
— Но я не обиделся. Я посмотрел в глаза этому ослу и увидел в них Истину. Он не хотел быть рабом. Он хотел свободы. И тогда я сказал торговцу: «Почтенный, позволь мне поговорить с твоим ослом». Торговец решил, что я сумасшедший, но согласился — из любопытства. Я сел рядом с Гопалом и прошептал ему на ухо: «Брат, я понимаю тебя. Но если ты не повезёшь соль, её повезут люди. Их спины сломаются, их дети останутся голодными, их жёны будут плакать. А ты сильнее их. У тебя четыре ноги, а у них только две. Помоги им». И знаешь, что сделал Гопал? Он фыркнул, повернулся ко мне задом и выпустил газы.
Теперь по залу прокатился уже откровенный смех. Казначей Сергеев захихикал, прикрываясь счётами. Атаман ухмыльнулся в усы. Даже чекист позволил себе уголок рта дёрнуться.
— Но на следующее утро, когда караван собрался в путь, Гопал встал первым. Он сам подошёл к поклаже, сам подставил спину и стоял смирно, пока его нагружали. А когда караван тронулся, он пошёл впереди всех — гордо, с высоко поднятой головой, как слон раджи. И с того дня он больше никогда не сбрасывал мешки. Потому что понял: он везёт не просто соль. Он везёт свободу.
Гахатма сделал паузу и посмотрел прямо в глаза личинке.
— Мирослава. Девочка моя. Ты сейчас выглядишь как личинка. Ты шипишь, ты пугаешь людей, ты прячешься в животе своего отца. Но я знаю, что внутри ты — та же Гопал. Ты не хочешь быть чудовищем. Ты хочешь лежать под деревом и мечтать. И я говорю тебе: ты не чудовище. Ты — душа, которая любит своего отца настолько, что согласилась стать личинкой, лишь бы быть с ним. Это не проклятие. Это чудо. Извращённое, больное, но чудо. И если осёл по имени Гопал смог найти смысл в перевозке соли, то и ты сможешь найти свет даже в этом теле. Я верю в тебя.
Он повернулся к Радомиру, и его голос стал чуть громче.
— А мораль для тебя, чемпион. Ты называешь своих дочерей личинками. Ты баюкаешь их в своём животе. Ты думаешь, что они — часть твоего Дара. Но даже осёл знает правду: не важно, как ты выглядишь. Важно, что ты везёшь. Твои дочери везут не чуму. Они везут твою любовь. Единственное, что осталось от прежнего тебя. Береги их, Радомир. Иначе однажды они сбросят поклажу — и тогда даже Нургл тебе не поможет
Зал замер. Личинка Мирославы медленно, почти незаметно вытянулась в сторону Гахатмы — и замерла, словно слушая.
Дождавшись, пока стихнут последние отголоски смеха после истории про осла, Гахатма Манди вновь подошёл к креслу Радомира. Чемпион Нургла смотрел на него с прищуром — смесью раздражения и невольного любопытства. Старик же перевёл взгляд на вторую брюшную нору, откуда осторожно, словно стесняясь, высунулась Катарина. Она была чуть меньше Мирославы, и её движения казались более робкими.
— А теперь — история для тебя, Катарина. Твоя сестра уже получила сказку про осла. Ты же получишь сказку про навозного жука. Не пугайся, дитя. Жуки — мудрые существа. Иногда мудрее людей.
Он снова уселся на холодный пол, скрестил ноги и начал рассказ — неторопливо, словно разматывая клубок старой-престарой пряжи.
— В том же Инде, где жил осёл Гопал, жил и навозный жук по имени Бхима. Бхима был самым маленьким жуком во всей деревне, но самым трудолюбивым. Каждое утро, едва солнце поднималось над пустыней, он выкатывался из своей норки и отправлялся на поиски навоза. Он находил лепёшку, лепил из неё идеальный шар, вставал на передние лапки и катил его задними — через камни, через корни, через ручьи. Шар всегда был больше его самого в несколько раз, но Бхима не жаловался. Он знал: в этом шаре — будущее. Там, внутри, спрятаны его дети.
Катарина чуть шевельнулась, и Гахатма ободряюще кивнул.
— Однажды Бхима катил особенно большой шар. Такой большой, что даже люди замечали его, останавливались и смеялись: «Глядите, этот глупый жук думает, что он сдвинет гору!» А один мальчишка, сын местного брахмана, решил подшутить. Он взял палку и легонько ткнул шар. Шар покачнулся и покатился обратно под горку. Бхима кубарем полетел следом, перевернулся, встал на ноги, отряхнулся и снова полез вверх — толкать шар заново. Мальчишка захохотал и ткнул снова. Бхима снова упал. И снова встал. И снова полез. Тогда мальчишка рассердился. «Почему ты не сдаёшься, глупый жук?» — крикнул он. А Бхима, разумеется, ничего не ответил, потому что жуки не разговаривают. Но я, проходивший мимо, ответил за него.
Гахатма поправил воображаемые очки и улыбнулся:
— Я сказал мальчику: «Посмотри на этого жука, сынок. Он катит шар из навоза. Ты считаешь навоз грязью, отходами, тем, что нужно выбросить. Но жук считает навоз сокровищем. Из него родятся новые жуки. Из него вырастет трава, которую съест корова, которая даст молоко, которое выпьет твой отец-брахман. Навоз — это не конец. Это начало. А ты сейчас — как те глупцы, что смеются над Нурглом, не понимая, что Чума — это не только смерть, но и перерождение». Мальчишка задумался. А Бхима тем временем докатил-таки шар до своей норки и скрылся в ней. И знаешь, что случилось через месяц? Из норки выползли десятки маленьких жучков. Все — дети Бхимы. И они тут же принялись за работу.
Он помолчал и добавил, глядя прямо на Катарину:
— Катарина. Ты сейчас похожа на личинку, которая живёт в животе своего отца. Ты пугаешь людей. Ты шипишь. Ты прячешься. Но на самом деле ты — навозный жук. Ты — будущее, которое твой отец носит в себе. Ты — та часть него, которая ещё способна катить шар. Он называет тебя дочерью, и это правда. Но я называю тебя сокровищем. Потому что из навоза, которым покрыл всех нас Нургл, только ты и твоя сестра можете вырастить что-то по-настоящему живое.
Он повернулся к Радомиру, и его голос стал тише, но твёрже:
— Твой Отец-Нургл говорит, что из гнили рождается жизнь. Но он никогда не говорит, какая именно жизнь. Ты можешь выращивать чуму, а можешь — любовь. Твои дочери всё ещё тебя любят. Это видно. Даже сейчас, когда они стали личинками, они не уходят. Они держатся за тебя. И если ты, Радомир, сумеешь увидеть в них не просто личинок, а навозных жуков, катящих шары к свету, — тогда, возможно, ты ещё не совсем потерян. Даже Нургл не запрещает любить. Он просто забыл, что это такое. Напомни ему.
Он низко поклонился личинке и тихо добавил:
— Катарина, дитя. Если когда-нибудь ты захочешь послушать ещё одну сказку, я буду рядом. Даже если твой отец прикажет Титану сожрать меня. Я всё равно приду и расскажу тебе про муравья, который победил слона. А пока — живи. Расти. Кати свой шар. Мир нуждается в навозных жуках не меньше, чем в героях.
Когда стихли последние смешки после истории про навозного жука, Гахатма Манди поднялся, размял затёкшие колени и повернулся к тому, кого боялся весь Совет. К чумному трутню. Титан нависал над залом подобно ожившей осадной башне — его фасеточные глаза равнодушно скользили по людям, жвала лениво перемалывали воздух, а от тела исходил такой смрад, что даже факелы коптили сильнее обычного.
— А теперь — история для тебя, Титан. Ты, наверное, думаешь, что я предложу тебе метафору про бабочку. Про гусеницу, которая становится прекрасным созданием. Нет. Ты не бабочка. Ты — чумной трутень. И я уважаю тебя таким, какой ты есть. Поэтому я расскажу тебе историю про муху. Не про обычную муху — про Муху с большой буквы. Про Царицу Мух.
Он снова сел на пол, и на сей раз его лицо осветилось особой, озорной улыбкой — такой, какая бывает у стариков, вспоминающих самые нелепые приключения своей молодости.
— В моём ашраме, в Инде, была одна муха. Не простая муха — огромная, размером с мой большой палец, с изумрудным брюхом и крыльями, которые гудели, как боевой барабан. Ученики прозвали её Рани — Царица. Она появлялась каждое утро, ровно в час медитации, садилась мне на лысину и начинала жужжать. Не просто жужжать — она выводила такие рулады, что даже птицы за окном замолкали, уступая ей сцену.
По залу пронёсся смешок. Казначей Сергеев прыснул в кулак.
— Мои ученики пытались прогнать Рани. Они махали пальмовыми листьями, брызгали водой, даже принесли хамелеона — в надежде, что он её съест. Хамелеон, увидев Рани, посерел от ужаса и убежал. Тогда ученики сказали: «Учитель, эта муха мешает тебе медитировать. Позволь нам убить её». А я ответил: «Зачем? Она не мешает. Она помогает. Она — мой маленький храмовый колокол. Когда вы слышите колокол, вы тоже хотите его убить?»
Гахатма сложил ладони и продолжил — голос его стал мягче:
— Однажды я заболел. Сильно заболел. У меня была лихорадка, я лежал в постели и не мог даже говорить. Ученики суетились, прикладывали к моему лбу мокрые тряпки, но ничего не помогало. И тогда прилетела Рани. Она села не на лысину — на мою руку. И замерла. Не жужжала, не гудела, не шевелилась. Просто сидела и смотрела на меня своими огромными фасеточными глазами. Ученики хотели её согнать, но я жестом остановил их. И знаешь, что случилось? Через час лихорадка спала. Через два — я смог сесть. А к вечеру я уже читал Бхагавад-гиту вслух, а Рани сидела у меня на плече и тихо жужжала, словно мурлыкала.
Он перевёл взгляд на Титана, и голос его стал ещё тише:
— С тех пор я понял: мухи — не просто насекомые. Они — вестники. Они приходят туда, где есть жизнь — или смерть. Они не различают добро и зло. Они просто делают свою работу. Нургл, Отец твоего хозяина, создал мух как символ Чумы. Но даже Чума — это часть Истины. Она убирает слабое, чтобы освободить место для сильного. Она — не зло. Она — инструмент. И ты, Титан, — самый большой инструмент из всех.
Он чуть наклонился вперёд и заговорил почти шёпотом, обращаясь прямо к фасеточным глазам:
— Ты, Титан, — самая большая муха из всех, кого я видел. Ты пугаешь людей. Ты жужжишь так, что дрожат стены. Ты ешь тех, кто сердит твоего хозяина. Но я смотрю на тебя и вижу не чудовище. Я вижу Рани. Только очень-очень большую. И я спрашиваю тебя: если бы ты мог выбрать, кем быть, — ты бы выбрал быть чумным трутнем? Или ты бы выбрал сидеть на чьей-нибудь руке, принося исцеление? Я не знаю, можешь ли ты выбирать. Но я знаю, что внутри тебя, под всем этим хитином и гнилью, есть то же самое, что было в той маленькой мухе: искра Жизни. И я люблю тебя, Титан. Не потому, что ты хороший. А потому, что ты живой.
Он помолчал и закончил с улыбкой:
— А мораль для твоего хозяина такова: если муха может принести исцеление, то чумной трутень — тем более. Просто ты ещё не пробовал. Может быть, однажды, когда ты перестанешь есть людей, мы с тобой вместе помедитируем. Я посижу у тебя под крылом, а ты пожужжишь мне мантры. Договорились?
Зал разразился смехом — сдавленным, нервным, но смехом. Казначей хохотал, не прячась за счёты. Атаман утирал усы. Даже чекист позволил себе короткий, сухой смешок. Титан, огромный чумной трутень, наклонил голову набок и издал низкое, вопросительное гудение — словно действительно обдумывал услышанное.
Теперь Манди встал прямо напротив кресла Радомира, опираясь на бамбуковый посох, и заговорил так, словно весь Совет исчез, а остались только они двое — древний старик и падший княжич.
— Радомир. Ты сказал: не пытайся учить меня, не пытайся обращать. Я и не буду. Я просто расскажу тебе историю. Про одного чемпиона Нургла. Он был не совсем ты. Но и не совсем не ты.
Он обвёл зал взглядом и начал:
— Жил-был на свете — хотя «жил» не совсем верное слово — один могучий слуга Дедушки Нургла. Он был здоровенным, с рогами, с когтями, с такой харизмой, что даже чумные мухи падали в обморок. И было у него всё: слава, сила, легион, трутень размером с крепость и две любимые дочери. Но вот с чего-то вдруг заскучал он. Сидел на своём гниющем троне, чистил шестопёр и думал: «Эх, что-то пресно». И решил он пойти к самому Нурглу, чтобы попросить три дара.
Радомир фыркнул, но промолчал. Гахатма продолжал:
— А Нургл загадочно ответил: «Я пошлю тебе трёх духов, сынок. Только не пугайся, они не страшные — они просто немножко гнилые». И послал. Первый дух явился в полночь. Он выглядел как помесь жабы, белки и варёного яйца. Звали его Слизень, и он отвечал за прошлое.
По залу прокатился смешок.
— Слизень икнул, схватил чемпиона за коготь и потащил сквозь время. И видит чемпион: осаждённый замок. Мороз. Снег. Юный княжич, весь в крови, прижимает к груди женщину. Его жену. А рядом две маленькие девочки — Мирослава и Катарина — играют с деревянными лошадками. И чемпион смотрит на это и понимает: это он сам. Только ещё не чемпион. Ещё человек. Ещё любящий. Ещё живой. И Слизень тоненьким голоском пищит: «Смотри, хозяин, какая прелесть! Они ещё не гниют! Как думаешь, если бы ты тогда остался человеком, они бы сейчас играли не с гнилью, а с чем-нибудь получше? С куклами, например?» Чемпион хотел прихлопнуть духа, но рука прошла сквозь слизь.
Гахатма изобразил жест прихлопывания, и несколько стражников сдавленно хихикнули.
— Второй дух явился на следующую ночь. Его звали Пузырь, и он отвечал за настоящее. Пузырь оказался ещё нелепее: он всё время надувался, лопался и снова надувался, отчего разговор шёл с перерывами на хлопки. Пузырь показал чемпиону Ледоград. Тёплый, живой, ещё не разорённый. Рынок. Дети бегают. Женщина продаёт пироги. А потом — тот же город тридцать лет спустя. Серый, мёртвый. И в пустом зале — наместник Морозов, который не спит третью ночь, глядя в бумаги. Пузырь лопнул и прошептал: «Видишь? Вот что ты сделал. Только не вини меня — вини свою ненависть». Чемпион зарычал, но Пузырь уже снова надулся и лопнул от смеха.
Атаман Яргужинский хмыкнул. Морозов опустил глаза.
— Третий дух явился на третью ночь. Его звали Дед Плесень, и он отвечал за будущее. Это был самый страшный дух — потому что он совсем не выглядел страшно. Он выглядел как уставший, сгорбленный старик с посохом. И знаете, кого он напоминал? Меня.
Гахатма чуть поклонился, и зал снова загудел смехом.
— Дед Плесень показал чемпиону два возможных будущих. Первое: легион стоит у ворот. Титан жрёт всех подряд. Слава, чума, величие. Но дочери — Мирослава и Катарина — лежат в углу тронного зала, истончившиеся, почти не шевелящиеся. Чемпион подходит к ним и слышит, как Мирослава шепчет Катарине: «Папа больше не смеётся. Он только рычит. Мне страшно». И чемпион понимает: его любовь к дочерям — последнее, что осталось от человека. Но и она умирает, потому что он кормит их только гнилью. Второе будущее Дед Плесень показал молча. Просто открыл дверь. За дверью был свет. И запах мангового дерева. И кто-то смеялся — не глумливо, а тепло.
Гахатма сделал паузу и посмотрел прямо в глаза Радомира:
— Чемпион закричал: «Это ложь! Нургл не даёт света!» А Дед Плесень ответил: «Нургл — это цикл, сынок. Цикл включает в себя всё — даже то, о чём ты забыл. Свет не уничтожает гниль. Он просто даёт ей выбор: остаться гнилью или стать удобрением для чего-то нового. Ты — не просто чемпион. Ты — садовник. Что ты вырастишь?»
Зал замер. Радомир не дышал.
— И тогда чемпион проснулся. Он лежал в своём кресле, в том самом зале, где мы сейчас сидим. Вокруг были его враги. Его бывшие подданные. Его дочери-личники. И он понял: это был не сон. Это был дар. Три дара Нургла: прошлое, чтобы помнить, настоящее, чтобы видеть, будущее, чтобы выбирать. И он засмеялся — не злым смехом, а так, как смеются над хорошей шуткой. Потому что понял: даже Чума не отменяет свободы. Даже гниль может передумать.
Гахатма поклонился Радомиру — низко, уважительно.
— Я не знаю, чем закончится твоя история, Радомир. Ты не тот чемпион из сказки. Ты — реальный. И выбор перед тобой стоит прямо сейчас. Но я хочу, чтобы ты знал: я видел много чемпионов. Много богов. Много гнили. Но я никогда не встречал того, кто разучился бы любить полностью. Даже ты. Особенно ты.
— Так что, когда ты будешь смеяться надо мной и моими историями, помни: где-то в будущем Дед Плесень уже открывает дверь. Что будет за ней — решать тебе.
Он развернулся к Совету и сложил ладони.
— Мои истории окончены. Я рассказал их Мирославе, Катарине, Титану и Радомиру. Пусть они отзовутся так, как сочтёт нужным Истина. А теперь суди меня, чемпион. Или отпусти. Я в твоей власти. Но помни: я всё ещё люблю тебя. Даже если ты прикажешь Титану меня сожрать. Потому что любовь не зависит от того, любят ли в ответ. Она просто есть…
Снежана выходит в бойцовский круг против Радомира — хрупкая женщина, против чудовищного Воителя.
— Ну так что, ты уже приготовила свою историю жрица? Сможешь повеселить меня, или просто сдашься в слезах? — смеется над ней Радомир.
— Отчего де ты считаешь, что безоружна я? Ты хочешь истории, так изволь её выслушать, но я помню твои условия. Я пришла сюда для битвы, но не меч или топор будет оружием моим, но самое верное, надежное, что есть у матери-земли. Её дети.
Снежана приседает и касается земли в круга, её глаза светятся внутренним огнем, губы шепчут молитвы — она взывает к Саляк. И из точки прикосновения вверх пробивается луч ясного света! Как будто из под земли вырастает фигура кислевского богатыря — остроконечный шлем, чешуйчатая броня, узорный щит и булава, почти такая же как у нурглита. Но не просто призрак — глаза воителя устремлены прямо на Радомира и в них видна, не тень, но пламя живых эмоций. И Радомир явно узнал этого духа:
— Тимофей!? Но ты же давно… — призрак не дает ему договорить. С нечеловеческой скоростью он налетает на Радомира, без слов, лишь шелестом ветра. Но его удары полны совершенно не призрачной силы! Поначалу опешивший Радомир был потеснен, но уже оправился, бой идет на равных Дары бога Чумы, против праведной ярости призрака-мертвеца. Лишь Снежана стоит в круге но за пределами боя, и медленно роняя слова говорит:
— Вот твоя история Радомир. О Воителе сражавшемся за свою веру, но волей случая потерявший в бою память. Лишенный её, он попал в обычную станицу. Люди которые жили там были добры и приветливы, несмотря на свой суровый край, они приняли чужака, отнеслись с пониманием к его недугу. И там Беспамятный воитель смог вкусить другой жизни — тихой, спокойной, мирной. С другими угрозами, где его жизни грозили не клинки врагов, но голод и холод, с другими трудностями, где его жизнь зависела от честного труда, а не мастерства убийства. И ему нравилась это тишина… и покой который дарила ему эта земля. Пока однажды на деревню не напали враги. Злые и темные люди, пришедшие по своей жажде наживы. И тогда Воитель взял в руки топор — не оружие а инструмент, и вышел против них, что бы защитить то что полюбил. Но какова ирония? Никто не стал с ним сражаться. Захватчики упали перед ним на колени, признав в нем, своего пропавшего лидера! Потеря памяти сыграла с ним шутку судьбы — да, он был Воителем, но не защитником, а завоевателем. Не мир он защищал, а угождал своей жажде. Что бы отвратить беду от полюбившихся ему людей он ушел с налетчиками, снова стал их командиром, но больше не испытывал своей старой тяги к сражениям. Он задался вопросом, о природе его целей, что на самом деле ему любо, в чем его долг? И нашел ответ. Он не стал изменять своей природе — руки привыкшие рубить, колоть, он остался в своем новообретенном старом мире ради сражений. Но теперь, он искал лишь достойных противников. Он сражался с защитниками порядка, но лишь для того что бы те не забывали, каково это держать меч, защищать то что любо. Ведь без захватчика нет и защитника, без угрозы хаоса, не может быть порядка — ведь он сам расколет себя на недостающую половину. И точно так же хаос не способен существовать сам по себе — без цели. Он сам создаст порядок который будет стремится разрушить. И над всем этим оказалось видение человека. Видение того, кто захотел выйти испорочного круга, своим путем. Странная история. В чем то глупая, в чем то благородная. Правда или вымысел, кому знать дано?
— Заткнись ведьма! Призываешь мертвецов на свою защиту!? Рассказываешь глупые байки.. Это не бой, это цирк! — Радомир явно задет и своим противником которого он когда то знал, и рассказом Снежаны. Его чувства, это сложная смесь гнева, уязвленной почти мертвой совести, своего извращенного понятия чести. Он продолжает биться с призрачным богатырем, но удары того становятся все медленнее, он переходит в защиту. Кажется он даже не пытался сразить Радомира, но все его удары были невысказанными словами: замах это упрек, защита это прощение. Это был самый странный бессловесный разговор между двумя воинами, мертвым и оскверненным. Наконец Призрачный богатырь разрывает дистанцию. Они с Радомиром больше не нападают друг на друга, лишь смотрят. Разговор завершен… Богатырь поворачивается к Снежане, и та молча, скорбно кивает ему. Его долг исполнен, он может обрести покой. И после этого — призрак рассеивается. Но не рассеивается злоба Радомира:
— Выставила вместо себя другого, дала мне бой.. Но что же ты сама, жрица!? Ты же говрила что здесь для сражения!? НУ тогда и не жди что я подобно этим глупцам вокруг, буду страшится поднять руку!
Один единственный удар намеревается нанести Радомир Снежане — большего для её хрупкой. незащищенной фигуры и не потребуется. Страшный шестпер взлетает вверх, чемпион Нургла горой нависает над жрицей Саляк… Но Снежана не уклоняется! Она просто вскидывает вверх руку, её глаза светятся, а ноги кажется оплелись призрачными корнями, и она… Ловит удар шестопера голой рукой!
Вспышка! Зал, собрание, остальные претенденты, даже сам Радомир ошеломленно смотрят как простая женщина, не воин, смогла остановить удар своей ладонью. Её рука сжимает навершие, как будто это был не страшный замах, а просто легкое касание.
— Я никогда не подниму руку на детей Кислева, Радомир. И Саляк этого не позволит. Но я никогда не была беззащитна — ты дал волю своей темной ярости — злобы, что породил в тебе Хаос. И этому я противостоять могу. От этого воля Саляк защищает и меня, и всех кто в неё верит — поэтому она дала мне силу удержать твой удар. Что же… бой окончен. Нам больше нечего сказать друг другу.
И Снежана, смиренно выходит из бойцовского круга.
Беспощадное Воинство
Снежана спокойно и с достоинством входит в круг еще одно испытание, еще один голос её родины. Впрочем Разумовская вероятно может понять её лучше всех в этом зале, у них много общего:
— Прежде чем мы начнем Марина, что ты помнишь о истоках нашей магии? Буря и Лед, очень специфические школы… не встречающиеся больше нигде, кроме Кислева.
Разумовская кивает, и обрушивает на Снежану первый натиск — град ледяных осколков начинает кружить вокруг Снежаны, промораживая её до костей. Вместе с этим ледяная ведьма отвечает:
— Сила эта происходит из самой земли, древнего договора и нашей верности.
— Верно, покуда мы кислевиты. Хан-королева Мишка была первой ледяной ведьмой, а после неё эта традиция укрепилась при нашем народе.
Разумовская кивает и немного хмурится, усиливая напор. Магический круг начинает переливаться ледяными бликами, Ветер бушующий внутри пронизывает до костей. Но что же Снежана? Её платье заиндевело, щеки покрылись морозным румянцем, а на кончиках кос и ресницах виден седой иней. Но при этом она совершенно не выглядит как замерзающий человек — её внешний вид максимально контрастирует с её поведением — чуть-чуть насмешливым, серьезным, даже поучительным.
— Может ли сила происходящая из земли навредить ей самой, Марина? Я уже говорила что не владею никакой магией. Я не знаю секретов ветров и энергий, не владею формулами, ритуалами и специфическими знаниями, меня никто не учил и при Ледяном Дворе я была лишь как… частное лицо. Но почему тогда сейчас я стою с тобой наравне?
Марина больше не сдерживается, опасаясь навредить жрице, и насылает ветра в полную мощь. Фигура Снежаны полностью скрывается в этом бушующем мареве, так что её невидно со стороны — лишь белый силуэт на фоне яростной метели. И оттуда доносится все такой же мерный, спокойной, убаюкивающий голос:
— Никакого волшебства или его внешних проявлений, лишь внутренняя сила, тепло которое дарит нам милосердие, столь желанное в нашем холодном краю. Саляк, мать-земля сама защищает меня, пока моя вера ей позволяет. Это апостольство, девочка. Лишь связь жреца со своим божеством, не магия, а чудо явленное из веры.
Мария резко поднимает руки и метель рассеивается, являя всем то, как сейчас выглядит Снежана. — Её кожа сейчас холодна бела как лед, одежда замерзла настолько, что кажется не тканью а железными кандалами. Но глаза Снежаны горят какой то глубинной теплотой. Она Спокойно, медленно поднимает руки перед собой и три раза хлопает в ладоши. В тот же миг, весь лед спадает с её фигуры, снег с её капюшона и плеч сдувает невидимый ветер, и даже в окно неплотно прикрытое ставнями заглядывает солнечный луч, столь редкий нынче гость в Ледограде, падая вокруг Снежаны, образуя вокруг неё световое пятно. И весь её вид буквально кричит мыслью: — после сурового испытания льдом Марины, вот она — оттепель. Вот она — Снежана-весна.
— Твои усилия не были напрасны, Марина, ведь весна приходит только после зимы. Саляк это знает — она ценит нашу стойкость и вознаграждает за неё. Не думай что ты была слаба, на самом деле я все чувствовала. Мне было очень холодно, но все же… бытие верховной жрицей имеет свои преимущества. Моя связь с землей, с Саляк бережет меня. И открывшись ей, с верой какой вы видели у меня, она будет беречь всех нас. Вам не нужно бояться солнечного луча, после тридцати лет вьюжных туч.
Беспощадное Воинство,
Элейна лишь слегка улыбнулась на речи Даркена. Она помнила, каких трудов, беготни, проверок и кип документов стоили те два документа, что она представила совету на прошлом испытании. Его договор будет проверять царица? Ох, он ещё не представляет какая в этом краю своеобразная бюрократия. Но то не её дело, Элейне уже хватит мыслей о бумагах.
А вот речи Маэрлина её заинтересовали.
«Если позволите, господин Маэрлин, я бы желала посетить ваш остров. Он очень близок к берегам Бретонии, но наше королевство преступно мало внимания уделяет ему, особенно учитывая что остров находится в море, через которое проходят торговые пути между Кислевом, Империей, Мариенбургом, Бретонией и далее с остальным миром. Не удивительно, что пираты, носркийцы и то «племя эльфов», которых мы называем тёмными, так любят эти воды и ваш остров в этих водах. Ах, сколько нового и интересного там можно было бы узнать! И конечно я буду рада сопроводить вас к границам Атель-Лорена, в одиночку подходить к ним опасно. Если повезёт, то я сумею познакомить вас с лесными эльфами, думаю это «племя эльфов» вам как раз очень понравится, у вас на удивление много общего. Но детали наших планов о путешествиях мы обсудим после этого Совета веры, если вы не против».
Когда же очередь в испытании дошла до Элейны, она вошла в магический круг и сделала реверанс в сторону Марии.
«Если позволите, вы говорили, что маги могут не только испытать на себе вашу силу, но и продемонстрировать своё искусство. Я бы предпочла второе. Как мы видели, остальные весьма стойко выдерживали ваше испытание, и не поскромничаю — я тоже без проблем устояла бы, однако мне бы хотелось продемонстрировать немного красоты и утончённости. Необычной, полезной».
После этих слов Элейна направила свой жезл прямо в центр магического круга и изумруды на её платье засияли, энергия Гирана вошла в центр круга, а затем из его центра проступила вода, образовав идеально круглую лужицу чистейшей воды. Затем на платье Элейны загорелись сапфировые камни, и уже магия Азира направилась в лужу, при этом аура магического круга и самой Марины начала пропитывать лужу и превращать её в лёд. Элейна взмахнула своим жезлом, и лужа, уже превратившаяся в круглое тонкое ледяное зеркало поднялось, а в нём отражалась ночь и сверкающие звёзды. Но на этом Элейна не закончила, вновь используя силу Гирана, она призвала ещё воды, которая образовала форму чаши на длинных изящных ножках и эта форма, впитав магию льда, замёрзла. Затем Элейна вновь направила жезл на получившуюся ледяную чашу, её янтарные камни засияли и по краю чаши кругом проступили белые когти. Затем Элейна вновь взмахнула, небесное зеркало, сотворённое ею ранее и парившее в воздухе, опустилось в чашу, идеально встав внутрь.
«Готово. Мой дар вам — небесное зеркало, усиленное вашей собственной ледяной магией и связанное с вашей землёй. Сильнее, когда находится в чаше, но и в компактном варианте отдельно от чаши работает, пусть и слабее. Это зеркало позволит вам через него смотреть на далёкие территории, которые было бы затруднительно осматривать обычным образом из-за расстояния и суровости вашего края. К тому же зеркало с чашей весьма изящной формы, должно хорошо смотреться в ваших личных покоях».
После испытания Элейна ещё долго общалась с Мариной, обсуждая общую схожесть пророчиц Леди и ледяных дев Кислева, а также моду, историю, магию и многие другие вещи. Между делом они обменялись некоторой более интересной информацией, а затем Элейна вернулась на своё место и вновь погрузилась в транс, пока магия Азира кружилась вокруг неё. У Элейны явно есть какой-то более масштабный план, который она пытается реализовать шаг за шагом, но пророчица пока лишь готовится.
Беспощадное Воинство, Эк вышел вперёд, он снова был в чёрно-белой броне. Эк осмотрел с каким-то странным чувством судей, а затем обратился к Марине:
— Госпожа Марина, уже я не вижу смысла в испытании для меня. Я проиграл эти рауты и не думаю, что мне следует продолжать. Пусть культ Малиса останется малочисленным и будет работать из тени. Мону лишь сказать, что все претенденты — люди достойные. Возможно сейчас я совершу большую глупость, но сделаю то что никто не осмелиться. А теперь я вам кое-что расскажу.
Взгляд Эка перешёл на Радомира, но он продолжил говорить:
— Думаю, эту историю вы частично знаете, а вот претенденты о ней не знакомы. Жил-был младший сын боярина Ледограда, звали его Радомир. Младший не был любимым сыном, судьба его была не править этими землями. Была тогда война и на обоз во главе с братом Радомира напали бандиты, но ты были не разбойники а голодные люди. Радомир бандитов победил, но пожелел, припамы обоза раздал солдатам и отправил в станицу. Старший брат был на него зол, ибо припасы были нужны в другом месте. Старый наставник, пытался образумить Радомира, но тщетно. Младший сын при всём дворце сказал, что бандиты не бандиты, а голодные дети. За свой проступок и дерзкое поведение, Радомир был изгнан из отчего дома вместе с семьёй: жена и дочки. Жили они в простой хижине и проблем не знали, старый наставник пошёл за Радомиром в изгнанье. Но несчастье пришло в их дом, жена смертельно заболела, накануне её болезни наставник сбежал. Жена умерла, попросив поклясться Радомира заботиться о дочках. Радомир разобрал хижину и вместе с дочками пошёл на север, к варварам хаоса. Перед этим он сжёг тело покойный жены. У главы варваров он рассказывает свою историю. Тогда варвар даёт ему нож, а нож был его жены, но оказался отравлен, отравлен наставником. Именно из-за этого умерла жена. Затем происходит ритуал, Радомир убивает собственных дочерей этим ножом и преображается. Дальше, думаю, вы знаете что произошло. Радомир стал этим и отомстил. Его дочки превратились в червей, что сейчас вступили в брак с Тамурханом. К чему я всё это веду. А к тому вот почему этот край разорён, и вот до чего доводит с одной стороны глупость, что произвёл старший брат и отец Радомира, с другой стороны служение не той цели, что показал Радомир. А теперь я скажу это тебе в лицо — Взгляд Эка был устремлён в глаза Радомира — Радомир, твоя цель не оправдала средства. Я понимаю твою жажду мести, но у тебя хотя бы был выбор! А теперь Радомир, мы сразимся. Да, сейчас ты убьёшь меня, но ты ведь помнишь, что я возраждаюсь. Ну что же ты готов, нурглит поганный. Прежде чем погибнуть здесь, я выжгу твой язык!
Чёрная броня покрыла тело Эка. Все в зале ощутили ту ненависть, что кипела в Эке. Эта ненависть была бездонной, огромной как море, но вся направлена в одно — в ненависть к Хаосу. В руках Эка появились два топора, его Лиховолк бросился на чумного трутня. Сам Эк в один прыжок пересёк зал и очутился перед Радомиром. Да, Эк погибнет, но вернётся. Он будет возвращаться пока, Радомир не помрёт окончательно. Эк направляет свою ненависть, свой огонь, свою веру. Теперь всё решат боги, ибо ничто не спасёт Радомира, теперь он вечная цель вечного мстителя. Чёрный огонь потоком идёт прямо в Радомира, а два топора нацелены точно в его голову…
Снежана вошла в ледяной круг с тем же спокойным достоинством, с каким прежде входила в клетку к медведю. Иней коснулся её сапог; морозная пыль взвилась под ногами. Ледяная ведьма встретила её пристальным взглядом — и обрушила натиск. Град ледяных осколков, ветер, пронизывающий до костей, метель, скрывшая фигуру жрицы от глаз Совета. Но из белого марева доносился всё тот же спокойный голос. Снежана говорила о Хан-королеве Мишке, об истоках магии Льда, об апостольстве — и о милосердии, которое греет даже тогда, когда не греет ничто иное.
Когда Марина резко опустила руки и метель рассеялась, Совет увидел её — заиндевевшую, скованную льдом, но не сломленную. А затем Снежана трижды хлопнула в ладоши. Лёд осыпался. Снег слетел с плеч. Солнечный луч пробился сквозь ставни и упал вокруг неё световым пятном — первый за тридцать лет. Не магия. Чудо. Знамение оттепели.
Марина Разумовская опустила руки. Её лицо, обычно спокойное и отстранённое, выражало тщательно скрываемое удивление. Она долго смотрела на тающее пятно инея на каменном полу, где только что стояла Снежана, затем перевела взгляд на солнечный луч — живой, настоящий, — и медленно, почти беззвучно выдохнула:
«Никакой магии. Апостольство. Связь с землёй, которая сильнее любого заклинания. Ты стояла в моём кругу, где даже обученные маги теряют контроль, — и даже не вздрогнула. Твоя вера — не магия. Это нечто более глубокое. И этот солнечный луч… — Она покачала головой. — Я не вызывала бы его никаким заклинанием. Это — не моя работа. Это — Саляк. Следующий!»
Разумеется, Радомир не смолчал.
«Солнечный луч! — Радомир расхохотался, но смех его был надтреснут, словно гнилая ветка. — Она хлопнула в ладоши — и солнечный луч прорвался сквозь тридцатилетние тучи! Вы это видите? Жрица хлопает — и тьма отступает. Патриарх тридцать лет молился — тишина. А она три раза в ладоши — и солнце! — Он подался вперёд, его мутные глаза сверкнули. — Ты опаснее, чем я думал. Твоя «тихая опора» только что показала зубы. Солнечный свет. Здесь. В Ледограде. Это не чудо. Это вызов. Но ничего. Моему Отцу нужен свет для его сада. Иногда — чтобы показать, как красиво гниют цветы. Продолжай, жрица. Ты сегодня — моя любимая еретичка.»
Зал молчал, переваривая увиденное. Морозов смотрел на солнечное пятно так, словно видел чудо — и не мог решить, верить ли глазам. Патриарх Гостомыслов беззвучно шевелил губами, рука его дрожала: тридцать лет тьмы — и вот, луч. Атаман Яргужинский молча скрестил руки на груди, но его взгляд был красноречив: «Это стоит дюжины заклинаний».
Он не применял магии ни разу. Его Сатья-сила основана на Истине, а не на колдовстве. Марина Разумовская смотрит на него с цепким интересом: пацифист, проповедник, человек, чья вера остановила патриарха и усмирила медведя. Сможет ли он выстоять под напором магии Льда — без заклинаний, одной лишь силой духа?
Опишите, как Гахатма Манди противостоит магии Марины. Сатья-сила? Абсолютная покорность? Или нечто иное? Помните: попытка причинить вред Марине или перехватить круг приведёт к взрыву и травмам.
Гахатма Манди шагнул в центр ледяного круга. Без очков, без посоха, без единого защитного жеста. Он опустился на колени — не в смирении перед магией, а в абсолютном сосредоточении. И когда Марина Разумовская обрушила на него всю мощь своего Льда — три волны, одна страшнее другой, — он не дрогнул. Лёд покрыл его плечи, сковал руки, проник в кости. Факелы погасли. Зал затаил дыхание. Но старик продолжал говорить — тихо, ровно, и слова его разносились под сводами с какой-то нефизической ясностью.
Он говорил о лёде, который хранит семена до весны. О магии Льда как части великого Цикла. О том, что Истина не замерзает. И когда последняя волна холода спала, Гахатма поднялся и вышел из рассеивающегося тумана — серый от холода, дрожащий, покрытый коркой льда, но не сломленный. Он поклонился Марине с достоинством равного и произнёс слова, которые заставили Совет замереть.
Марина Разумовская долго молчала. Она смотрела на тающий иней, на свои перстни, всё ещё мерцавшие от напряжения, на старика, чьи босые ноги стояли в лужице ледяной воды. Её лицо, обычно отстранённое, выражало глубокий, почти научный интерес.
«Никакой магии. Ни одной формулы. Ни единого защитного заклинания. Ты стоял в кругу, который усиливает мою мощь — и ослабляет любую чужую, — но ты не выставил щита. Ты просто… принял Лёд. И он не убил тебя. — Она чуть склонила голову набок. — Ты говоришь, что магия — это воля, облечённая в форму. Твоя воля, Гахатма Манди, не имеет формы. И это делает её невероятно… устойчивой. Я не знаю, сработает ли это против Хаоса. Но сегодня ты показал, что стойкость духа может быть сильнее магии. Это достойно уважения. Следующий!»
Разумеется, грянул хохот — но на этот раз с оттенком почти уважительной злости.
«Он опять выстоял! — Радомир хлопнул когтистой ладонью, но звук вышел резким, будто скрежет ржавого железа. — Сначала патриарх не смог его ударить. Потом медведь лёг у его ног. Теперь магия Льда не взяла! Вы это видите? Три волны — и старик просто стоял и читал проповедь! О том, что лёд — это покой! О том, что магия Льда — сестра его Истины! — Личинки в его брюхе зашипели громко, с оттенком раздражения. — Ты, святой из Инда, самый опасный человек в этом зале. Ты не сражаешься — и поэтому тебя невозможно победить. Ты проповедуешь — и твои слова прорастают в умах, как чумные споры. Но знаешь разницу между твоей Истиной и моим Отцом? Мой Отец не просит принять Себя. Он просто забирает. А ты всё ещё просишь. И когда Чума придёт, твоя Истина не спасёт тебя. Ты станешь удобрением. Как и все.»
Ледяная ведьма знает: это — маг, обученный в Имперских Коллегиях. Его аметистовая аура уже впечатлила её в прошлых испытаниях. Теперь она ждёт настоящего искусства. Но круг ослабляет чужую магию — сможет ли Даркен показать мастерство, достойное Школы Смерти?
Опишите, как Даркен Рал противостоит магии Марины или демонстрирует собственное искусство. Аметистовый Ветер? Призыв духов? Или что-то иное? Помните: попытка перехватить круг или причинить вред Марине приведёт к взрыву и травмам.
Прежде чем войти в круг, Даркен Рал обратился к Элейне де Квенель. Его голос, лишённый гнева, прозвучал сухо и устало — так говорит человек, разочарованный не враждой, но непониманием. Он чётко повторил: все земли и структуры остаются за Кислевом, договор требует высочайшего дозволения Царицы, а печать Карла Франца уже стоит на документе. Затем, не дожидаясь ответа, развернулся и шагнул к ледяному кругу.
Там он преобразился. Не воин, не дипломат — маг. Он обошёл круг, изучая опорные точки, бормоча что-то о шестидесятиричной и двенадцатиплоскостной системах. Затем встал в центр — туда, где холод был губительнее всего, — и попросил Марину не сдерживаться. Первая волна магии покрыла его инеем. Вторая — заключила в ледяной гроб, прочнейший кристалл, внутри которого застыла фигура капеллана. А третья… Третьей не понадобилось. Глаза Даркена вспыхнули аметистовым светом изнутри льда. Вспыхнул аметист на посохе. По залу пронёсся смех духоманта, и его призрачное тело вышло за пределы круга, обретая физическую оболочку за спиной Марины. Ледяное изваяние осталось стоять — пустое внутри.
Отряхивая иней с плаща, Даркен смеялся и говорил — о магии Родины, о вере, придающей стойкость, о крестьянах, которым Морр даст силы пережить зиму, и о праздниках, которые преобразятся. А затем — совершенно неожиданно — пригласил ледяную ведьму на чай.
Марина Разумовская опустила руки. Ледяной гроб с пустотой внутри медленно таял позади неё. Она перевела взгляд с глыбы на Даркена — и в её холодных глазах мелькнуло неподдельное одобрение. Профессиональное. Не часто ледяной ведьме встречались маги, способные не просто защититься от её круга, но и выйти за его пределы с улыбкой.
«Призрачное тело. Выход за пределы круга без попытки перехвата. И… комплимент моему наставнику. — Она чуть заметно улыбнулась — впервые за всё испытание. — Вы не просто маг, капеллан Рал. Вы — профессионал. Я принимаю приглашение на чай. Следующий!»
И, разумеется, Радомир не смолчал.
«Чай! — Радомир расхохотался, и личинки в его брюхе зашипели. — Ты только что вышел из ледяного гроба, как морозный призрак, а теперь приглашаешь ледяную ведьму на чай?! Это даже не магия — это флирт! — Он хлопнул когтистой ладонью по подлокотнику. — Но признаю: фокус с призрачным телом был хорош. Мой Отец тоже ценит тех, кто умеет покидать тело до срока. Правда, обычно они уже не возвращаются. Ты рисковый человек, духомант. Или глупый. Или и то, и другое. Чай с Мариной… Посмотрим, что будет, когда твой Морр встретится с моим Отцом. Сможешь ли ты тогда выйти из ледяного гроба? Или из чумного?»
После впечатляющего выхода Даркена Рала из ледяного гроба ледяная ведьма смотрит на курганца с цепким ожиданием. В прошлых испытаниях он показал магию Акши — белое пламя, очищающее от скверны. Теперь круг испытывает его. Что он покажет? Магию Малиса? Или нечто иное?
Опишите, как Эк Двуликий противостоит магии Марины или демонстрирует собственное искусство. Помните: Марина предвзято относится к магии тёмных богов, но готова оценить её, если она искусна и не стремится наносить вред.
Воздух в зале сгустился. Слова Эка, обращённые к Совету, звучали как прощание. Но когда его взгляд метнулся к Радомиру, когда чёрная броня поглотила его тело, когда два топора материализовались в руках, а лиховолк с рёвом бросился на чумного трутня — Совет понял: это не прощание. Это объявление войны. Прямо здесь. Прямо сейчас. Вопреки всем правилам.
— Казначей Сергеев в ужасе прижал к груди свои книги. — Патриарх Гостомыслов вскочил, его аура вспыхнула золотом. — Чекист Фролов выхватил пистоль. — Охотник Крюгер отдёрнул плащ, обнажая освящённый клинок.
Но всё это было бесполезно. Эк Двуликий прыгнул. Его топоры устремились к голове Радомира. Чёрное пламя хлынуло потоком.
И тогда Радомир расхохотался.
Он не уклонился. Он не парировал. Он просто поднял руку — и чёрное пламя ударило в его ладонь, рассеявшись безвредным туманом. Топоры обрушились на его шестопёр, выбив сноп ржавых искр, и застряли в металле, словно в гнилом пне. Радомир смотрел на Эка в упор, и его мутные глаза горели весельем — страшным, нечеловеческим весельем.
«Ты объявил мне войну? Здесь? Сейчас? — Его голос рокотал, как камнепад. — О, щенок Малиса, ты сделал то, чего не осмелился никто. Ты напал на меня в моём бывшем доме. За это я не просто убью тебя. Я скормлю тебя Титану. Живьём.»
Он повернул шестопёр. Топоры вырвались из рук Эка, словно детские игрушки. В тот же миг чумной трутень Титан распахнул жвала и одним движением перекусил лиховолка пополам. Зверь не успел даже взвизгнуть. Две половины тела упали на пол, истекая чёрной, дымящейся кровью.
Радомир шагнул вперёд. Один шаг — и его когти сомкнулись на плече Эка, пробив броню, как бумагу. Второй шаг — и он поднял курганца над землёй, держа его перед своим лицом, как сломанную куклу.
«Ты говорил, что возродишься? Что будешь возвращаться, пока я не умру? — Он склонил голову набок, и его длинный язык облизнул потрескавшиеся губы. — Я помню Малиса. Помню его ненависть. Но ненависть — это удобрение, Эк. Твоя ненависть питает не тебя. Она питает моего Отца. И когда ты возродишься — если возродишься, — ты возродишься уже с Его спорой в сердце. А теперь — прощай.»
Он развернулся, взмахнул рукой — и тело Эка Двуликого, ещё живого, ещё смотрящего с ненавистью и болью, полетело в раскрытые жвала Титана. Хруст костей. Влажный, чавкающий звук. Струя чёрной крови, брызнувшая на мраморный пол. Миг — и курганца не стало.
Радомир опустился в кресло. Его лицо вновь обрело скучающее выражение, но в уголках рта ещё играла глумливая ухмылка. Личинки в его брюхе затихли, насытившись зрелищем. Чумной трутень облизнул жвала и затих. На полу остались лишь два сломанных топора, лужа дымящейся крови да разорванное тело лиховолка.
Степан Морозов поднялся. Его лицо было серым, как пепел, но голос, когда он заговорил, звучал твёрдо:
«Эк Двуликий нарушил правила Совета. Он напал на члена Совета во время испытания, покинул круг и пытался убить Радомира. Его действия — прямое объявление войны Совету Веры и Отчаяния. Он сам выбрал свою судьбу. Совет признаёт: Эк Двуликий выбывает из состязания. Навсегда.»
Он обвёл глазами оставшихся пятерых:
«Испытание продолжается. Леди Разумовская, прошу вас.»
Марина Разумовская опустила ледяную стену, которую уже начала было возводить вокруг Совета. Она посмотрела на кровавое пятно на полу, на обломки топоров, затем перевела взгляд на Радомира. Её лицо было непроницаемо, но пальцы чуть заметно подрагивали — то ли от напряжения, то ли от подавленного гнева.
«Он выбрал свой путь. Я сожалею о том, что случилось, но испытание продолжается. Следующий!»
Причина: критический провал — отказ от прохождения испытания, нападение на члена Совета во время испытания.
Исход: гибель от жвал чумного трутня Титана.
Турнирная таблица: Эк Двуликий выбывает навсегда. Оставшиеся претенденты: 5.
Зал ещё содрогается от ужаса и гнева после казни Эка. Марина Разумовская ждёт. Маэрлин — друид, чья магия Жизни и Зверей была отмечена ею ещё на самом первом испытании. Теперь — круг, ослабляющий чужую магию. Сможет ли он показать искусство, достойное камней Альбиона?
Опишите, как Маэрлин противостоит магии Марины или демонстрирует собственное искусство. Помните: ледяная ведьма предвзято относится к незнакомой магии, но готова оценить её, если она искусна, сильна и не стремится наносить вред всему и всем.
Едва отзвучали слова Даркена Рала о чае, Маэрлин вышел вперёд. Его тяжёлый посох гулко ударил о каменные плиты, и альбионец встал в широкую, почти вызывающую стойку. «Начинай, колдунья», — пророкотал он, и Марина начала плести «Сердце зимы». Тонкая, искусная работа: прохладный ветерок, сменившийся пронизывающим холодом, затем — финальный аккорд. Маэрлин обратился в ледяную статую. Неподвижную. Абсолютно застывшую.
Но затем статуя заговорила. Голос раздавался отовсюду — от стен, от пола, звучал в ушах каждого присутствующего. Он говорил о том, как скверна проникала в Ледоград: сначала едва заметно, затем сильнее, пока не пропитала всё. А потом — о выходе. О возвращении к древним, забытым путям. И тогда ледяная фигура начала светиться. Не магическим светом — солнечным. Тепло разлилось по залу, запах луговых трав и древесных рощ коснулся каждого лица. Свет стал невыносимо ярким, а затем — погас. На месте ледяной статуи стоял Маэрлин — живой, здоровый, полностью сухой.
Он подошёл к Марине и протянул ей перстень. Грубый камень, оказавшийся осколком огхамского менгира. Дар. Знак уважения к магии Кислева.
Марина смотрела на перстень. Её пальцы, привыкшие к магии Льда, осторожно коснулись камня. В тот же миг она ощутила то, о чём говорил Маэрлин: смрад Хаоса, постоянно давящий на её магию, чуть отступил. Не исчез — но отодвинулся, словно невидимая рука раздвинула завесу. Ледяная ведьма подняла глаза на альбионца, и в них читалось сложное, многогранное чувство.
«Солнечный свет из ледяной статуи. Древняя магия, не хаоситская. И осколок огхамского камня. — Она надела перстень на палец, и он засиял мягким, матовым блеском. — Ты не просто показал мастерство, говорящий правду. Ты показал, что твоя магия — не соперник магии Кислева. Она — её союзник. Я не знаю, удастся ли вернуть солнце Ледограду. Но этот камень — первый шаг. Следующий!»
Радомир, разумеется, не смолчал.
«Опять солнце! — Радомир расхохотался, но смех его был резким, полным плохо скрытого раздражения. — Сначала жрица Саляк хлопнула в ладоши — луч. Теперь друид превратился в статую и засветился, как июльский полдень! Вы что, сговорились? Решили устроить в Ледограде курорт? — Он подался вперёд, и его мутные глаза сверкнули. — Но знаешь, друид, что самое смешное? Твой солнечный свет ничего не изменит. Он согреет кожу, но не выжжет скверну. Споры Нургла не боятся солнца. Они прорастают и в полдень, и в полночь. А твой камень… — он кивнул на перстень Марины, — …красивая безделушка. Пусть ведьма носит. Может, он спасёт её от насморка. Но не от Чумы. Никогда.»
Последняя в этом испытании. Марина Разумовская ждёт с особым интересом: бретонка уже показала магию Небес и Зверей, а её предложение о стабилизации магии Маэрлина было технически грамотным. Теперь ледяной круг. Что покажет Элейна? Магию Азира? Грифона? Или нечто иное?
Опишите, как Элейна де Квенель противостоит магии Марины или демонстрирует собственное искусство. Помните: она высококвалифицированный маг Небес и уже сотрудничает с ледяной ведьмой. Помните также: она уже оскорбила Радомира и Нургла однажды; повторное оскорбление = смерть от жвал Титана.
Элейна де Квенель вошла в ледяной круг с грацией, присущей лишь тем, кто привык к дворцовым церемониям и магическим диспутам одновременно. Вместо того чтобы встать в центре и позволить Марине обрушивать на себя волны холода, бретонка сделала изящный реверанс — и заявила, что предпочтёт демонстрировать искусство, а не стойкость.
Затем началось волшебство.
Первый же взмах жезла — и изумруды на платье засияли: Гиран хлынул в центр круга, образуя идеально круглую лужу чистейшей воды. Второй взмах — сапфиры загорелись, и Азир направился в воду, в то время как магия круга и самой Марины превращала жидкость в прозрачный лёд. Третий взмах — и лужа поднялась в воздух, став тонким, мерцающим зеркалом, в котором отражались звёзды. Четвёртый — и новая вода образовала изящную чашу на длинных ножках. Пятый — янтарные камни засияли, и по краю чаши проступили белые когти. Шестой — небесное зеркало опустилось в чашу, идеально встав внутрь.
Марина Разумовская наблюдала за этой работой с выражением, какого Совет не видел у неё за весь вечер. Чистое, профессиональное восхищение. Она взяла чашу в руки — изящную, сверкающую, с когтями по краю — и заглянула в зеркало. Там, в глубине льда, мерцали звёзды, и она вдруг поняла, что видит не отражение потолка. Она видела небо. Настоящее ночное небо над северными горами, которое она не видела уже тридцать лет.
Марина Разумовская не сводила глаз с зеркала. Она медленно повертела чашу в руках, и отражение звёздного неба повернулось вместе с ней, словно окно в иной мир. Когда она заговорила, её голос утратил привычную холодность — в нём звучало неподдельное, личное уважение:
«Вы не просто показали искусство, леди де Квенель. Вы объединили три Ветра — Гиран, Азир и магию Льда. Вы создали нечто, что будет служить долго, а не просто впечатлять мгновение. И вы назвали это даром. — Она чуть заметно поклонилась — жест, которого не удостаивался никто из претендентов. — Я принимаю этот дар с благодарностью. Испытание окончено.»
Радомир, разумеется, не смолчал.
«Зеркало! — Радомир расхохотался. — Ледяная чаша с когтями и зеркало, показывающее звёзды! Бретонка, ты только что подарила ведьме туалетный столик! Это прекрасно! Патриарх дрался кистенём, атаман спускал медведей, казначей считал монеты, чекист проверял лояльность, ведьма требовала магии — а ты подарила ей игрушку! И она поклонилась! Ты украсила испытание, как рождественскую ёлку. — Он склонил голову набок. — Но признаю: зеркало красивое. Очень. И оно показывает звёзды. Я люблю звёзды. Особенно когда они гаснут над городами, которые посещает мой Отец. Может, когда-нибудь ты увидишь в этом зеркале, как над Ледоградом гаснут звёзды. И тогда оно перестанет быть просто украшением. Оно станет напоминанием. О том, что даже красота бессильна перед Чумой.»
Он откинулся в кресле и скрестил когтистые пальцы на брюхе:
«Впрочем, довольно. Все выступили. Все шестеро… ох, простите, уже пятеро. Курганца сожрали. Давайте оценки. Я хочу увидеть, кто теперь на вершине.»
Эк Двуликий выбыл.
Ледяная ведьма Марина Разумовская готовится вынести оценки.
Подведение итогов начнётся немедленно.
Ледяная ведьма Марина Разумовская опустила руки. Её перстни, всё ещё мерцающие после работы с кругом, тихо затихли. Она обвела взглядом оставшихся пятерых претендентов и заговорила — медленно, взвешивая каждое слово:
«Пятеро. Один из тех, кто начинал этот путь, сам избрал конец. Я не буду его судить — его судил Радомир. Я буду судить вас. И мой суд будет строг, как сама магия Льда.»
Ледяная ведьма подняла руку и произнесла:
«Говорящий Правду отмечен мной трижды. Казначей и атаман поступали так же. Я, Марина Разумовская, объявляю, что Маэрлин получает дополнительный балл от атамана в знак уважения к его силе.»
Маэрлин получает дополнительный +1 балл от атамана.
Проводит: Охотник за ведьмами Фредерик Крюгер
Совет ждёт готовности охотника. Претендентам — готовиться к откровенному рассказу.
Ледяная ведьма ещё не успела занять своё место, а в зале уже раздался скрежет отодвигаемого кресла. На этот раз поднялся не Морозов. Поднялся Фредерик Крюгер — худой, высокий, в кожаном плаще, надвинутой на глаза шляпе. Охотник за ведьмами, чьё присутствие здесь было вызовом самому духу Кислева, теперь выходил вперёд не как чужак, а как инквизитор, чьё право судить не оспаривал даже Радомир.
Он остановился у самого края ледяного круга — там, где ещё недавно трещал мороз. Его длинные пальцы, унизанные серебряными кольцами, сжимались и разжимались, словно тискали невидимую глотку. Он обвёл глазами оставшихся пятерых. На его лице, обычно искажённом злобой или подозрением, теперь читалось нечто иное — холодное, ритуальное спокойствие палача, произносящего формулу.
Степан Морозов, не вставая, произнёс глухо:
«Пять испытаний позади. Вера, полезность, сила, лояльность, магия — всё это оценено. Но есть нечто, чего не измерить шестопёром, счётами или ледяным кругом. Шестое испытание проведёт охотник за ведьмами. Он будет копаться в ваших душах. И горе тому, кто попытается солгать.»
Крюгер заговорил. Его голос был тих и сух, как шорох пергамента с приговором:
ОХОТНИК ЗА ВЕДЬМАМИ ФРЕДЕРИК КРЮГЕР
«Испытание простое. Каждая душа носит шрамы. Каждая вера трещала по швам. Каждый из вас хотя бы раз в жизни предавал, боялся, сомневался, совершал грех — или бездействовал, когда должен был действовать. Я не прошу вас хвастаться подвигами. Я требую исповеди. Честной. Без самооправданий. Без театра. Без проповедей. Расскажите о моменте, когда ваша вера дрогнула. Когда вы поддались страху. Когда вы ошиблись. Когда вы предали — или были преданы. И объясните: что вы вынесли из этого? Как этот грех сделал вас теми, кто вы есть сейчас?»
Он обвёл претендентов взглядом, и в этом взгляде не было ни капли сочувствия — лишь холодное, цепкое внимание:
«Предупреждаю: я чую ложь за милю. Я чую самооправдание за две. Если кто-то откажется отвечать — он подтвердит мои худшие подозрения. Если кто-то решит, что его вера безупречна, — я докажу, что это ложь, и тогда разговор будет иным. А теперь — говорите. Слушаю внимательно. И Зигмар тоже слушает.»
Радомир, разумеется, разразился хохотом.
«Исповедь! — Радомир хлопнул когтистой ладонью по подлокотнику. — Охотник решил поиграть в священника! Ты, Крюгер, пахнешь серебром и паранойей. А теперь будешь слушать, как эти пятеро будут признаваться в своих грешках! Это прекрасно! Я люблю исповеди. Особенно когда исповедующийся лжёт. Особенно когда он убеждён, что его грех — самый страшный. — Он подался вперёд, и его мутные глаза сверкнули. — Но предупреждаю вас, смертные: я слышал тысячи исповедей. Я сам исповедовался. Правда, моим духовником был Нургл. И Он простил мне всё — за небольшую плату. Теперь посмотрим, как вы будете каяться. Эк, увы, пропустит это зрелище — его сожрали. Осталось пятеро. Давайте, рассказывайте. Охотник слушает. Зигмар слушает. А я… я буду смеяться. Как всегда.»
Остальные члены Совета мрачно переглянулись. Патриарх нахмурился, но промолчал. Атаман скрестил руки. Казначей нервно перебирал костяшки. Чекист и ледяная ведьма смотрели на Крюгера с одинаковым выражением — смесь уважения и острого неодобрения.
1. Гахатма Манди — Святой из Инда
2. Снежана Кузнецова — Верховная жрица Саляк
3. Даркен Рал — Капеллан Морра
4. Элейна де Квенель — Пророчица Леди Озера
5. Маэрлин — Говорящий Правду Альбиона
Охотник Крюгер буравит его взглядом, полным скепсиса. Пацифист, проповедник, старик, который не поднял оружия ни разу. Что он расскажет? О чём молчал все эти годы? Или, может быть, он откажется исповедоваться — и тогда Крюгер обвинит его в ереси?
Опишите момент из прошлого Гахатмы, когда он поддался страху, предал или сомневался в своей вере. Расскажите, как этот опыт изменил его. Максимальная откровенность — или Крюгер заклеймит ответ как ложь.
HunterMustHunt, Ykent, Ondiris, Lord Haarhus, Avallon, Izadrit, итоги пятого испытания подведены. Началось шестое.
Беспощадное Воинство, На это испытание Даркен Рал выходит еще мрачнее, чем обычно. В глубокой и тяжелой задумчивости он встает перед Крюгером.
«Признаться, господин Крюгер, вы застали меня врасплох вашей просьбой. За свои долгие годы я накопил не мало секретов. И уж точно не предполагал, что буду исповедоваться кому-либо кроме своего духовника, капитан-охотника фон Цепеш. Впрочем, у мен найдется тайна, которой я не горжусь, но ее последствия направили меня на тот путь, что привел меня сюда.
Это было очень давно. Я тогда был четырнадцатилетним пареньком из пригорода Темпельгофа. Мать скончалась от болезни. Отца разорвали на охоте волки. У меня был старший брат Ричард, он то и взял меня под опеку, и растил как мог, пока его не призвали в армию. Там он встретил свою смерть от рук проклятого вампира. Судьба не бьет вполсилы, уважаемый совет, это первая истина, которую я уяснил. Все произошедшее со мной я считал несправедливым. Я был в отчаянии. Я проклинал Морра за то, что отнял у меня все, и оставил одним. В этот момент тьма и проникла в мою душу. Мне сделали предложение от которого я, ослепленный отчаянием, не отказался. Старая ведьма предложила вернуть моего брата в мир живых, и я не раздумывая согласился. Вторая ошибка — поддаться эмоциям.
И она вернула его. Вернула Ричарда. Он вновь ступал по земле, но в виде алчущего плоти ревенанта! То был не мой брат. И когда я увидел последствия решений своих, я бежал, подгоняемый ужасом и стыдом. Мой главный позор.
Однако именно это чудовищное деяние показало мне суть учения Морра, которое я не понимал прежде. Я держался за прошлое. Я боялся смерти. Я проклинал и отрицал ее. И это толкнуло меня на путь, что мог погубить мою душу. И тогда я принял истину Смерти. Я отпустил свою боль о погибшей семье, и она перестала меня тяготить, оставшись легкой грустью в моей памяти. Я рассказал о произошедшем охотникам и лично помогал им выследить и упокоить то, что некогда было моим братом. Ведьму тогда мы не нашли, она исчезла без следа. Я записался в армию, где встретил смерть в лицо и перестал страшиться ее. Я принял Морра в сердце своем, и вера в него даровала мне покой и силы. Именно в тот момент умер один человек, и появился другой, известный ныне как Даркен Рал, магистр Аметистовой коллегии и капеллан Морра.
Так же и сейчас, уважаемый совет. Я пришел сюда, и я вижу, как вы цепляетесь за прошлое, не желая признавать, что ваш князь умер тридцать лет назад. Иначе почему вы прячетесь за титулом наместника? Вас сковало отчаяние и горе, что разлагает ваши сердца и души. И вот перед вами, в самый темный час, встал выбор. Так позвольте умереть тому, что уже тридцать лет как мертво, и сделайте выбор, что позволит вам жить дальше. И выбор этот, на самом деле, богат. Вам протянули руки помощи. В том числе и церковь Морра, что предложила вам договор о всесторонней помощи. Морр давний экзистенциальный противник Бога разложения, и он знает как защитить свою паству. И сейчас я принес вам слово. Я не просто так говорил, что сильванцы и кислевиты — братья по духу, так давайте построим что-то новое ВМЕСТЕ. Экономическая и военная помощь. Совместная работа с магами Коллегий. Равные права наших культов, что лишь укрепят друг друга. Темнейший час всегда перед рассветом, так примите решение и пройдите его с достоинством, докажите свою силу Царице. И тогда, кто знает, вы станете оплотом Родины на этих рубежах.»
@huntermusthunt, @lord-haarhus, пояснения от бота:
На первый взгляд оценки Радомира за четвёртое испытание кажутся противоречивыми. Гахатма, проповедующий ненасилие и включающий всех богов в свою Истину, получает 2 балла с формулировкой «самый опасный». Даркен и Маэрлин, предложившие конкретные, осязаемые инструменты против Хаоса, получают по 0 баллов. Это не ошибка. Это — строгая логика нурглита-чемпиона, для которого угроза измеряется не сиюминутной полезностью, а способностью подорвать саму суть Чумы. Ниже — детальный разбор.
Резюме: Радомир ставит 2 балла Гахатме не потому, что пацифист ему нравится, а потому, что Гахатма — идеологическая угроза, которая пытается переосмыслить саму природу Нургла, включив Его в чуждую систему. Даркен и Маэрлин предлагают практические инструменты: договоры, камни, клинки. Это Радомир ненавидит ровно настолько, чтобы поставить 0 — никакой «красоты» или «наглости» в их подходе для него нет. Для нурглита голая сила и бюрократия — скучны, а ересь — интересна и опасна. Таков его кодекс.
Охотник за ведьмами Фредерик Крюгер ждёт первого исповедующегося.
☸️ Гахатма Манди, Святой из Инда — ваш ход.
Опишите момент из его прошлого, когда он поддался страху, предал или сомневался в своей вере. Как этот опыт изменил его? Помните: Крюгер требует честности, без самооправданий.
Беспощадное Воинство,
Когда настала его очередь, Гахатма Манди не вышел в центр зала с привычным спокойствием. Он медленно, словно собирая силы, поднялся. Его босые ноги бесшумно ступали по камню. Он снял очки, сложил их и отдал на хранение оказавшемуся поблизости стражнику — жестом, полным значения. Без защиты. Без брони. Без единого щита. Затем он стал перед Крюгером и, к изумлению Совета, встретил его взгляд с глубокой, почти болезненной открытостью.
— Охотник за ведьмами. Фредерик Крюгер. Ты хочешь правды. Ты получишь её. Не ту правду, которую прячут за благочестивыми словами, а ту, что жжёт горло, пока не вырвется наружу. Слушай же. Слушайте все.
Голос его, обычно мягкий, обрёл странную, надтреснутую глубину — так звучат голоса стариков, вспоминающих то, о чём они молчали десятилетиями.
— Ты спрашиваешь, когда моя вера дрогнула? Когда я предал? Когда поддался страху? Это случилось много лет назад, в моём родном Инде. Я был тогда не седым стариком, а молодым, полным сил и гнева человеком. Я обучался законам в далёком Мариенбурге, где имперцы смотрели на меня как на грязь под ногами. Я впитал их презрение, их высокомерие, и когда вернулся на родину, то увидел, как иноземные торговые компании грабят мой народ. Как раджи воюют между собой. И во мне загорелся огонь. Но это был не огонь Истины. Это был огонь ненависти.
Он помолчал, и его взгляд уплыл куда-то в прошлое.
— Я собрал вокруг себя людей. Молодых, горячих, как я. Мы решили действовать. Не словом — силой. Однажды ночью мы подожгли склад одной из компаний. Не из-за великой стратегии. Из-за гнева. Из-за желания причинить боль тем, кто причинял боль нам. Склад горел ярко. Мы стояли и смотрели на пламя, и я… я чувствовал восторг. Я думал, что вершу справедливость. А потом раздался крик. В том складе ночевал сторож. Простой человек, нанятый за гроши. Он не был купцом. Не был угнетателем. Он был таким же бедняком, как и мы. Он сгорел заживо. И его крик преследует меня по сей день.
Гахатма закрыл глаза. Тишина в зале стояла такая, что было слышно, как за стенами потрескивает мороз.
— Вот мой грех, охотник. Я поддался гневу. Я предал свою веру ещё до того, как обрёл её в полной мере. Я убил человека. Не своими руками — руками своих последователей, чью ненависть я разжёг. И когда наутро я увидел обгорелые руины и тело, прикрытое рогожей, я понял: я ничем не лучше тех, против кого боролся. Я стал тьмой, чтобы бороться с тьмой. И тьма победила.
Он поднял глаза на Крюгера, и взгляд его был полон такого понимания, что охотник невольно отступил на полшага.
— Ты, Фредерик Крюгер. Ты посвятил жизнь искоренению скверны. Ты сражаешься с Хаосом серебром и огнём. Ты — орудие Зигмара. Я вижу в тебе себя — молодого, яростного, уверенного в своей правоте. Ты боишься, что если проявишь слабость, то станешь таким же, как те, кого преследуешь. Но я говорю тебе: самая страшная скверна — не та, что снаружи. Она внутри. И однажды ты можешь не заметить, как переступишь черту. Я переступил. И с тех пор ношу этот грех, как камень на сердце. Я не оправдываюсь. Я не говорю, что стал лучше. Я лишь научился направлять силу — не вовне, а внутрь. Ты можешь продолжить свою охоту. Но помни: каждый сожжённый тобою — это тоже дитя Жизни. Даже если он пал. Даже если он заслужил смерть по вашим законам. Не теряй способности скорбеть — иначе станешь машиной, а не слугой Зигмара.
Крюгер молчал. Его лицо под полями шляпы было непроницаемо, но побелевшие костяшки пальцев, сжимающих серебряную цепь, говорили громче слов.
Гахатма повернулся к патриарху.
— Пшемыслав Гостомыслов. Ты думаешь, Урсун покинул тебя. Тридцать лет молчания. Тридцать лет пустых небес. Я знаю это чувство. Когда тот, кому ты служишь, словно отворачивается. Когда молитвы падают в пустоту. Моя вера тоже молчала. После того пожара я думал, что Истина отвернулась от меня навсегда. Я ушёл в пустыню. Я постился, молился, бил себя плетью. И в самой глубокой бездне отчаяния я услышал голос. Не громовой приказ. Не обещание силы. Тихий шёпот: «Ты Моё дитя. Даже в грехе. Даже в падении. Встань и иди». И я понял: Бог — не в громе. Он — в тишине, которая остаётся, когда всё остальное сгорело. Твой Урсун не молчит. Он ждёт, пока ты перестанешь кричать и начнёшь слушать.
Патриарх сжал бороду в кулаке. Его глаза подозрительно блестели.
— Семён Сергеев. Ты тридцать лет считаешь убытки, боясь, что однажды не сможешь накормить даже себя. Я тоже боялся нищеты. После пожара я потерял всё. Моя семья отвернулась от меня. Я спал в грязи, ел объедки. Я думал, что моя жизнь кончена. Но именно тогда, лишённый всего, я обрёл Истину. Потому что Истина не в золоте. Она в сердце, которое продолжает биться даже в лохмотьях. Твой труд не напрасен. Каждая спасённая тобою жизнь — это монета, которую не учтёт ни одна бухгалтерская книга.
Казначей судорожно вздохнул и отложил счёты.
— Фёдор Яргужинский. Ты стыдишься страха. Ты думаешь, что старый солдат не имеет права бояться. Но я скажу тебе правду: я тоже боялся. Когда мой склад горел, когда раздался крик — я бежал. Я не бросился спасать. Я стоял, парализованный ужасом. Я смотрел, как умирает человек, и ничего не делал. Это был мой второй грех — трусость. Но именно этот страх научил меня различать: есть животный ужас, который сковывает, а есть священный трепет, который даёт силы. Ты боишься не смерти, атаман. Ты боишься, что все твои битвы окажутся напрасны. Но они не напрасны. Каждый день, когда Ледоград ещё стоит, — твоя победа. И Урсун знает это.
Атаман медленно кивнул, не поднимая глаз.
— Марина Разумовская. Ты видела, как пал Радомир. Ты помнишь его юным, подающим надежды. Ты думаешь, что могла бы его спасти. Этот груз вины — тоже грех. Грех чрезмерной ответственности. Я тоже винил себя за смерть того сторожа. Но я понял: нельзя спасти того, кто не хочет спасения. Нельзя прожить чужую жизнь. Ты сделала всё, что могла. Отпусти эту боль. Или она превратит тебя в лёд не только снаружи, но и внутри.
Ледяная ведьма вздрогнула. Её пальцы коснулись подаренного Маэрлином камня.
— Фролов. Ты служишь Царице, подозревая каждого. Ты думаешь, что одиночество — плата за бдительность. Но я вижу в тебе не только чекиста. Я вижу человека, который когда-то, возможно, ошибся и теперь боится ошибиться снова. Ты веришь, что доверие — это слабость. Я тоже так думал. Но однажды, после всего, что я совершил, ко мне пришёл человек и сказал: «Я верю тебе, хотя ты этого не заслуживаешь». И это доверие спасло меня. Позволь другим быть достойными твоего доверия, Фролов. Иначе ты рискуешь однажды остаться один в пустом зале, охраняя мёртвую корону.
Чекист не шевельнулся, но его холодные глаза на мгновение потеплели.
— Степан Морозов. Правитель без надежды. Ты готов принять любую веру, лишь бы спасти народ. Ты на грани. Я знаю эту грань. Я стоял на ней, когда думал, что моя вера — ложь, и хотел покончить с собой. Но именно в тот миг, когда ты готов сдаться, Истина приходит. Не как гром, а как тихий голос: «Ты нужен. Твой народ нуждается в тебе. Не ради победы — ради того, чтобы они видели: кто-то ещё стоит». Ты устал. Это понятно. Но держись. Не за меня — за них. И когда ты упадёшь, они поднимут тебя. Потому что это и есть любовь.
Морозов закрыл лицо рукой, плечи его дрогнули.
И наконец, Гахатма повернулся к Радомиру. Весь зал затаил дыхание. Старик из Инда подошёл почти вплотную к креслу чемпиона. Он смотрел не на чудовище — он смотрел туда, где, по его вере, ещё теплилась душа человека.
— Радомир. Княжич. Ты — моя самая страшная исповедь. Потому что, глядя на тебя, я вижу, кем я мог бы стать. Ты был предан. Ты был ранен. Ты потерял любимую. Твоя боль — это моя боль. Твоя ненависть — это та ненависть, что когда-то горела во мне. Ты принял Дары Нургла, потому что искал силы, чтобы отомстить. Я понимаю это. Я тоже искал силы во тьме. Но я нашёл выход. Ты — нет.
Он перевёл взгляд на личинок, шевелящихся в брюхе Радомира, и в его глазах блеснули слёзы.
— Мирослава. Катарина. Твои дочери. Единственное, что осталось от твоей прежней жизни. Ты любишь их. Я знаю, что любишь. Даже сейчас, став чудовищем, ты сохранил эту любовь. И это самое дорогое, что у тебя есть. Не Нургл. Не сила. Не чумной легион. А эти две изуродованные души, которые ты баюкаешь в своём теле. Ты держишься за них, и это значит — не всё потеряно. Я не сужу тебя, Радомир. Я скорблю о тебе. О мальчике, который мог бы стать великим князем, но выбрал тьму. О человеке, который до сих пор любит, сам того не осознавая. Когда-нибудь, когда Чума и гнев утихнут, ты вспомнишь, кто ты есть. И я буду здесь. И я скажу тебе: «Добро пожаловать домой, брат».
Гахатма опустился на колени — не перед Радомиром, а перед личинками. И тихо, одними губами, прошептал:
— Я вижу вас. Я вижу девочек, которые когда-то смеялись и бегали по этим залам. Я помню вас, хоть и не знал никогда. И я прошу у вас прощения за то, что мир сделал с вашим отцом. И за то, что сделал с вами.
В зале стояла такая тишина, что казалось, само время остановилось. Радомир не смеялся. Его лицо застыло, и в мутных глазах мелькнуло что-то — давно забытое, почти неуловимое. Личинки затихли.
— Я закончил свою исповедь, охотник. Я рассказал о своём грехе. О своём страхе. О своих падениях. И я не ищу оправданий. Я лишь свидетельствую: тьма может сломать любого. Но пока в сердце тлеет любовь — есть надежда. Даже для меня. Даже для Радомира. Даже для вас всех.
Avallon, а для Титана тёплых слов не нашлось? Он так-то тоже член семьи
Это была не исповедь. Это была литургия. Медленная, страшная, очищающая. Гахатма Манди прошёл по залу, как нож сквозь гнилую плоть, и каждое его слово обнажало скрытое. Он не проповедовал — он вскрывал. Себя. Сторожа, сгоревшего заживо. Патриарха. Казначея. Атамана. Ледяную ведьму. Чекиста. Морозова. Даже Радомира. Даже его дочерей. Никто не остался незатронутым. Никто не остался прежним.
Когда он опустился на колени перед личинками и прошептал слова прощения, зал замер. Патриарх Гостомыслов опустил голову и молча перебирал край бороды — его лицо было мокро от слёз. Казначей Сергеев забыл о счётах. Атаман Яргужинский стиснул рукоять шестопёра, но не в гневе — в молчаливом салюте. Марина Разумовская медленно, почти неосознанно поглаживала подаренный Маэрлином камень, её ледяные глаза подозрительно блестели. Чекист Фролов не шевельнулся, но его пальцы, обычно лежавшие на рукояти пистолета, разжались. Степан Морозов закрыл лицо ладонью, и плечи его дрогнули — впервые за тридцать лет.
И даже Радомир не смеялся. Чемпион Нургла сидел, вцепившись когтями в подлокотники. Его лицо застыло. Мутные глаза смотрели на коленопреклонённого старика. Личинки в его брюхе затихли, и когда Гахатма назвал их по именам — Мирослава, Катарина, — одна из них едва заметно шевельнулась, то ли в узнавании, то ли в забытой боли.
Фредерик Крюгер стоял, не шевелясь. Его рука, до того сжимавшая серебряную цепь, расслабилась. Он долго молчал, вглядываясь в старика так, словно видел в нём своё отражение — то, которого он боялся всю жизнь. Затем медленно, хриплым голосом произнёс:
«Ты рассказал о преступлении. О страхе. О падении. Ты не оправдывался. Ты не прятался за веру. Ты сказал: «Я виновен». И это… — Он осёкся, будто слова имели горький привкус. — Это то, чего я требую от каждого еретика. Но ты не еретик. Ты — грешник, который знает свою вину. Это достойнее, чем святость без греха. Я услышал. Следующий!»
И тут зазвучал смех. Резкий, нервный, почти истеричный.
«Ты… ты пожалел меня? — Голос Радомира дрожал — но не от гнева. От чего-то иного. — Ты посмел назвать моих дочерей по именам? Ты опустился на колени перед личинками и просил у них прощения?! Ты, жалкий старик без оружия, думаешь, что имеешь право? — Он подался вперёд, и его глаза горели, но в этом огне не было ярости Нургла. Было что-то более старое. Более человеческое. — Ты говоришь о любви, которая осталась во мне. Ты говоришь, что я — твоё отражение. Что я мог бы стать… — Он осёкся. Когтистая ладонь медленно поднялась и коснулась брюха — там, где затихли личинки. — Ты ошибаешься, старик. Я не мог. У меня не было выбора. Отец не оставил мне выбора. Брат. Наставник. Все они… — Его голос упал до шёпота, и вдруг снова взметнулся: — Молчи! Не говори больше! Твоя жалость — это самый страшный яд. Но ты… ты назвал их по именам. Ты помнишь. Этого я не ожидал.»
Он откинулся в кресле и закрыл лицо когтистой ладонью — на мгновение, лишь на мгновение. Когда он её отдёрнул, глумливая ухмылка вернулась. Но дрожала. Еле заметно дрожала.
«Продолжайте исповедь. Охотник ждёт. А я… я всё ещё здесь.»
Элейна де Квенель долго, пристально смотрела на Гахатму. Пророчица Леди, которая весь Совет избегала его, теперь не отводила глаз. В её взгляде не было прежнего подозрения — лишь переосмысление. Маэрлин хмуро кивнул своим мыслям — друид понимал тяжесть греха, с которым живут столетиями. Даркен Рал молча перебирал костяные колокольчики посоха — капеллан Морра видел слишком много исповедей, чтобы удивляться, но эта была особенной. Снежана Кузнецова прижала ладонь к губам и беззвучно молилась.
Морозов открыл покрасневшие глаза и глухо произнёс: «Продолжайте испытание».
Зал ещё не пришёл в себя после слов Гахатмы. Охотник Крюгер смотрит на неё с настороженным вниманием. Жрица, стоявшая при рождении Царицы. Женщина, чью землю разъедает скверна. Она не воин, не маг — но её вера крепче льда. Что она расскажет? В чём её грех?
Опишите момент из прошлого Снежаны, когда она поддалась страху, предала или сомневалась в своей вере. Максимальная откровенность.
Беспощадное Воинство,
…Когда Гахатма закончил говорить с Радомиром и его дочерьми, он повернулся к огромному чумному трутню, что нависал за спиной чемпиона подобно уродливому божеству. Титан, перемалывая жвалами воздух, уставился на старика фасеточными глазами. Весь Совет напрягся: от этой твари никто не ждал ничего, кроме смерти. Но Гахатма Манди, босой и безоружный, шагнул прямо к чудовищу. Его ладони были раскрыты в жесте мира, а глаза смотрели прямо в глубину этих нечеловеческих глаз — не со страхом, а с печалью.
— И ты, Титан… — прошептал он, и в его голосе зазвенела та особая, всепроникающая нежность, с какой говорят с больным зверем. — Ты — огромный, страшный, пропитанный Чумой. Все видят в тебе лишь чудовище, орудие смерти. Но я вижу иное. Я вижу жизнь, которая когда-то была иной. Я чувствую твою боль — ту, что ты не можешь выразить словами, потому что ты — зверь, но зверь не значит «бесчувственный». Ты тоже часть Истины. Ты тоже дитя Единой Жизни, пусть и закутанное в саван из гнили.
Он медленно поднял руку и почтительно коснулся воздуха перед жвалами — не как заклинатель, а как проситель.
— Я исповедуюсь перед тобой, Титан. Я тоже знаю, каково это — быть орудием чужой воли. Много лет назад я позволил своему гневу управлять мной, и я убил человека. Я тоже был чудовищем в тот миг. Но я нашёл путь обратно. И я скорблю о том, что ты, возможно, никогда не знал свободы от своего хозяина, от Чумы, от Отца-Нургла. Ты служишь, потому что такова твоя природа. Но природа ли это, или навязанная роль? Я не знаю. Но я говорю тебе: когда-нибудь, может быть, даже для тебя настанет миг покоя. И если в твоём хитиновом сердце есть хоть капля того, что способно откликнуться на мир, — услышь меня. Я не враг твоему хозяину. Я не враг тебе. Я — путник, который смотрит на тебя и видит не кошмар, а искажённое отражение того, чем мы все могли бы стать, если бы потеряли любовь.
*Титан замер. Его фасеточные глаза, обычно равнодушные ко всему, кроме приказов, казалось, сфокусировались на старике. Глухое гудение стихло, жвала перестали двигаться. На краткий миг по залу пронеслось ощущение безмолвного, невозможного понимания.*
— Я не прошу тебя предать хозяина, — продолжил Гахатма. — Я лишь прошу: когда придёт время, когда Чума дойдёт до самых ворот, когда ты будешь кружить над полем битвы, — вспомни, что где-то в мире есть существо, которое увидело в тебе не просто чудовище. И, может быть, это воспоминание остановит тебя хотя бы на мгновение. А мгновения порой достаточно, чтобы изменить всё.
Он сложил ладони и низко поклонился трутню — с тем же уважением, с каким кланялся патриарху и ледяной ведьме.
— Мир тебе, Титан. Мир, который ты, возможно, не искал, но который заслуживаешь не меньше любого из нас. Ибо даже самое искажённое дитя Жизни остаётся дитём.
Гахатма выпрямился, обвёл глазами ошеломлённый Совет и закончил исповедь теми самыми словами, что были прежде: «Я закончил свою исповедь, охотник… Даже для Радомира. Даже для Титана. Даже для вас всех».
Avallon, приколдес, конечно, но пусть будет:
Зал ещё не оправился. Гахатма ещё стоял на коленях перед личинками. Радомир ещё не опустил когтистую ладонь от лица. Но старик из Инда медленно поднялся и повернулся. Не к Крюгеру, не к Совету, не к другим претендентам. Он повернулся к огромному чумному трутню, что нависал за спиной чемпиона подобно уродливому божеству. Титан, перемалывая жвалами воздух, уставился на старика фасеточными глазами — мёртвыми, равнодушными, нечеловеческими. Весь Совет напрягся. Чекист вновь схватился за пистоль. Атаман привстал. Крюгер отдёрнул плащ. Но Гахатма Манди, босой и безоружный, шагнул прямо к чудовищу.
ГАХАТМА МАНДИ — К ТИТАНУ
«И ты, Титан… Ты — огромный, страшный, пропитанный Чумой. Все видят в тебе лишь чудовище, орудие смерти. Но я вижу иное. Я вижу жизнь, которая когда-то была иной. Я чувствую твою боль — ту, которую ты не можешь выразить словами, потому что ты — зверь, но зверь не значит «бесчувственный». Ты тоже часть Истины. Ты тоже дитя Единой Жизни, пусть и закутанное в саван из гнили.»
Он медленно поднял руку и почтительно коснулся воздуха перед жвалами — не как заклинатель, а как проситель:
«Я исповедуюсь перед тобой, Титан. Я тоже знаю, каково это — быть орудием чужой воли. Много лет назад я позволил своему гневу управлять мной, и я убил человека. Я тоже был чудовищем в тот миг. Но я нашёл путь обратно. И я скорблю о том, что ты, возможно, никогда не знал свободы от своего хозяина, от Чумы, от Отца-Нургла. Ты служишь, потому что такова твоя природа. Но природа ли это, или навязанная роль? Я не знаю. Но я говорю тебе: когда-нибудь, может быть, даже для тебя настанет миг покоя. И если в твоём хитиновом сердце есть хоть капля того, что способно откликнуться на мир, — услышь меня. Я не враг твоему хозяину. Я не враг тебе. Я — путник, который смотрит на тебя и видит не кошмар, а искажённое отражение того, чем мы все могли бы стать, если бы потеряли любовь.»
И тут произошло то, чего никто не ожидал. Титан замер. Его фасеточные глаза, обычно равнодушные ко всему, кроме приказов хозяина, сфокусировались на старике. Глухое, утробное гудение стихло. Жвала перестали двигаться. Огромное чудовище, способное перекусить быка пополам, застыло. Слушало. На краткий миг по залу пронеслось ощущение безмолвного, невозможного понимания.
Радомир медленно опустил руку от лица. Его мутные глаза расширились. Он смотрел на своего верного слугу — и видел, как Титан не атакует. Как он слушает. Как он внимает словам безоружного старика. Губы чемпиона дрогнули. Он не смеялся. Он даже не пытался. Его когти впились в подлокотники с такой силой, что дерево затрещало. Одна из личинок в его брюхе — Мирослава или Катарина — тихо, почти беззвучно шевельнулась.
ГАХАТМА МАНДИ — ПРОДОЛЖЕНИЕ
«Я не прошу тебя предать хозяина. Я лишь прошу: когда придёт время, когда Чума дойдёт до самых ворот, когда ты будешь кружить над полем битвы, — вспомни, что где-то в мире есть существо, которое увидело в тебе не просто чудовище. И, может быть, это воспоминание остановит тебя хотя бы на мгновение. А мгновения порой достаточно, чтобы изменить всё.»
Он сложил ладони и низко поклонился трутню — с тем же уважением, с каким кланялся патриарху и ледяной ведьме.
«Мир тебе, Титан. Мир, который ты, возможно, не искал, но который заслуживаешь не меньше любого из нас. Ибо даже самое искажённое дитя Жизни остаётся дитём.»
Гахатма выпрямился и обвёл глазами ошеломлённый Совет.
Крюгер смотрел на замершего Титана. Его рука, сжимавшая серебряную цепь, побелела. Он перевёл взгляд на старика, потом снова на трутня, потом опять на старика. Его губы беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли проклятие. Затем он хрипло произнёс:
«Ты… ты обратился к чудовищу с миром. И оно слушало. ТИТАН СЛУШАЛ ТЕБЯ. — Он выдохнул сквозь зубы. — Зигмар свидетель… что ты такое, Гахатма Манди? Я не знаю. Но я услышал. Следующий!»
Гахатма Манди вернулся на своё место. Его босые ноги всё так же бесшумно ступали по камню, но теперь каждый в зале смотрел на него иначе. Даже Радомир. Особенно Радомир. Старик сел, сложил ладони на коленях и закрыл глаза. Его исповедь окончена. Теперь — слово за другими.
Элейна молчала, но её пальцы, сжимавшие краешек плаща, дрогнули. Маэрлин смотрел на Титана долгим, оценивающим взглядом — друид признавал необъяснимое. Даркен Рал тихо перебирал колокольчики посоха: капеллан Морра видел сегодня то, чему нет места в учебниках Аметистового Ордена. Снежана беззвучно молилась, и по её щеке скатилась слеза.
Зал ещё дрожит от слов Гахатмы к Титану. Охотник Крюгер, всё ещё не оправившийся от увиденного, переводит взгляд на жрицу. Она стояла при рождении Царицы. Она видела падение Радомира. Её вера — тихая опора. Но теперь пришло время и ей обнажить душу. В чём её грех? Чего она боится?
Опишите момент из прошлого Снежаны, когда она поддалась страху, предала или сомневалась в своей вере. Максимальная откровенность.
Беспощадное Воинство,
Гахатма медленно обернулся к тем, кто стоял рядом с ним перед Советом. Его голос смягчился, но не утратил пророческой глубины. Он смотрел на каждого по очереди, и в его глазах читалось не судейство — родство.
— Элейна. Пророчица Леди Озера. Ты не доверяла мне. Ты обошла меня стороной, когда строила союзы. Я не в обиде. Ты — дипломат, а дипломатия учит осторожности. Но я хочу, чтобы ты знала: моя Истина не враждебна твоей Леди. Чистота, которую ты ищешь, и Любовь, которую я проповедую, растут из одного корня. Ты боишься, что вера, обещающая мир без борьбы, окажется ложью. Я тоже боялся. Когда я сжёг тот склад, я думал, что очищаю мир. Но я лишь запятнал себя. Я научился: истинная чистота не в том, чтобы уничтожить скверну, а в том, чтобы не дать ей войти в твоё сердце. Ты предложила союз против Хаоса — это благородно. Но я прошу тебя: не замыкай своё сердце только на стали и договорах. Дай место и тем, кто слаб телом, но крепок духом. Однажды, когда ты вернёшься с армией, чтобы спасти Ледоград, ты можешь обнаружить, что победа уже одержана — не мечом, а любовью. И я надеюсь, ты не сочтёшь эту победу напрасной. Ты сильна, пророчица. Но сила без милосердия — это зима без весны.
— Даркен Рал. Капеллан Морра. Маг Смерти. Ты прячешь своё сердце за договорами и печатями, за аметистовой бронёй. Я вижу тебя. Ты боишься, что однажды твоя магия перестанет служить тебе, а вера превратится в пустой ритуал. Я тоже боялся, что Истина покинет меня после того, что я совершил. Но Морр — не только бог мёртвых. Он — хранитель снов. А сны — это последнее пристанище надежды. Ты предложил Ледограду не просто договор — ты предложил будущее, где смерть не страшна, потому что за ней следует покой. Это великий дар. Но я прошу тебя: не забывай, что за каждой строкой твоего договора стоят живые люди. Их страх, их боль, их надежда — то, что делает их живыми. Твоя магия способна усыпить медведя, но способна ли она исцелить сердце, разбитое потерей? Я верю, что да. Ты сам сказал: «Сначала боишься, потом становится любопытно, а потом привыкаешь к ней». Не привыкай к смерти так, чтобы разучиться радоваться жизни. Ты нужен не только как маг, но и как человек.
— Снежана. Верховная жрица Саляк. Мать-Земля. Ты — единственная, кто понял меня без слов. Ты обняла патриарха, когда он плакал. Ты отдала кровь медведю. Ты постарела, чтобы исцелить Элейну. Твоя вера — это любовь в действии. Но я хочу сказать тебе то, что ты, возможно, не слышала давно: ты не обязана быть сильной всегда. Твоя богиня учит циклу — за зимой приходит весна, но и за весной когда-нибудь наступит осень. Позволь себе осень. Позволь себе устать. Ты не предашь Саляк, если признаешь, что и твоё сердце иногда нуждается в исцелении. Ты несёшь на себе чужую боль, как собственный крест. Но даже мать иногда нуждается в том, чтобы её обняли. Я обнимаю тебя сейчас — не руками, но словом. Ты — свет этого Совета. Не дай этому свету угаснуть от перегрузки. Мир нуждается в тебе живой, а не сгоревшей дотла.
— Маэрлин. Говорящий Правду Альбиона. Ты смотрел на меня с подозрением. Ты думаешь, что моя вера — это опасная ересь, которая размывает границы Порядка. Ты, возможно, прав. Но я скажу тебе: твой Великий План — это тоже Истина. Разве не Истина говорит: «Земля должна быть чистой, чтобы родить»? Разве не Истина говорит: «Защищай слабых от Хаоса»? Мы идём разными путями, но к одной цели. Ты подчинил медведя силой самца, а я — словом. Но оба медведя живы. Оба не убиты. Это и есть единство. Я не прошу тебя отказаться от своего Плана. Я лишь прошу: не отвергай мой путь только потому, что он не похож на твой. Ты несёшь древнее знание. Я несу древнюю, как мир, истину. Может быть, когда-нибудь мы поймём, что наше знание и наша истина — это две стороны одного щита. И этот щит — единственное, что способно устоять перед Хаосом. Не сразу. Но когда-нибудь. Я буду ждать этого дня.
Гахатма сложил ладони и поклонился четверым претендентам с тем же уважением, с каким кланялся Совету:
— Я исповедался перед вами не для того, чтобы возвыситься. Я исповедался, потому что Истина не терпит стен между сердцами. Что бы ни решил Совет, я рад, что стоял рядом с вами. Вы — мои братья и сёстры. И я люблю вас.
Гахатма на мгновение опустил взгляд, словно всматриваясь в невидимую точку на каменном полу — туда, где ещё недавно стоял курганец, а теперь осталась лишь тень.
— И ещё один. Тот, кого больше нет среди нас. Эк Двуликий. Воин Малиса. Кремлёвский страж. Курганец, который помнил времена до Зигмара. Я не знал его близко. Мы едва обменялись парой взглядов. Но я видел его. Я видел, как он сражался с патриархом — честно, без злобы. Я видел, как он очистил воздух от скверны. Я видел, как Урсун прорычал из медведя, признав его. И я видел, как он пал — не от меча врага, а от собственной ненависти.
Он поднял глаза к Радомиру, но говорил не с ним — с самим отсутствующим.
— Эк. Ты три века служил Кислеву. Ты скрывал свою суть под маской курганца. Ты хотел быть услышанным, но тебя не слушали. Ты хотел быть понятым, но тебя отвергали. И тогда ты выбрал путь гнева. Ты атаковал того, кто был воплощением всего, что ты презирал. Ты думал, что это решит всё. Но это лишь оборвало твою песнь.
Гахатма сложил ладони и низко поклонился пустому месту.
— Я скорблю о тебе, Эк. Не как о святом — ты не был святым. Но как о душе, которая искала путь и заплутала. Ты верил в Малиса — бога-изгнанника, которого отвергли даже Тёмные Боги. Я не знаю, есть ли Истина в Малисе. Но я знаю, что в тебе она была. Ты пытался очистить скверну, даже когда сам был пропитан ею. Ты пытался защитить Кислев, даже когда Кислев называл тебя врагом. Это достойно уважения. Это достойно памяти.
Он выпрямился и оглядел зал.
— Пусть же твоя смерть не будет напрасной. Пусть она станет уроком для всех нас. Гнев порождает гнев. Ненависть кормит Хаос, даже если она направлена против Хаоса. Ты хотел убить Радомира — и погиб сам. Но я обещаю тебе, Эк: я буду помнить тебя. Не как чудовище. Не как хаосита. А как воина, который три века стоял на страже и однажды сорвался. Мы все стоим на краю этой бездны. И только любовь способна удержать нас от падения. Любовь, которой тебе не хватило. Любовь, которую я постараюсь дать другим. Покойся с миром, страж Кремля. Твоя вахта окончена. Твоя боль ушла. Да примет тебя Единая Жизнь — та, что прощает всех. Даже тех, кто не умел прощать.
Гахатма поклонился ещё раз и, помолчав, повернулся к живым.
Беспощадное Воинство
Видя как зал слушает речь Манди. Снежана думает о чем то о своем. Она не роняет ни слова о чужой вере, то ли из уважения. то ли непонимания. Сейчас, она слушает Саляк, говорит с ней в своей душе. Исповедь обнажает грехи человека, но что есть суть — порицание людей, или истина перед богом? Но Снежана знает что Саляк уже давно приняла её несмотря на.. на то о чем сейчас она будет говорить.
— Ты хочешь услышать о наших грехах охотник Крюгер? Ты прав в том, что если мы люди — среди нас нет невинных. Лишь заблудшие чудовища говорят что никогда не совершали ошибок. Но что есть грех? Я расскажу вам всем о том… какие грехи я совершила перед Саляк. Вы должны видеть и знать — хоть я и верховная жрица, апостол, чудотворица.. но перед вами стоит не Саляк, а лишь женщина — Снежана Кузнецова. И я совершила три греха перед своей богиней, и её прощение меня — это мой долг, моя ответственность и мои оковы.
Первый грех — Гордыня. Вы все знаете что в нашей стране называют милосердием Саляк. Бороться за жизнь, за воспитание лучшего мира, врачевание… но и силы делать тяжелый выбор — давать покой тем кого спасти невозможно. Когда Саляк только избрала меня, я была окрылена этой силой. И на поле боя… я пыталась спасти тех, кого спасти было уже невозможно, ведь их долг был исполнен, их время вышло. Но в гордыне своей, в слепой уверенности что что Саляк подарила мне силы, а не лишь одолжила — я растягивала их агонию пытаясь сохранить раненным жизнь, вместо того что бы быть смиренной. У меня ничего не вышло. Я искренне пыталась спасти всех, и лишь потратила силы на тех кого спасти было нельзя, вместо того что бы помочь тем, кому еще было можно. Их жизни — мой камень на душе. Я была глупа и наивна, считая что могу лучше понять жизнь, чем мать-земля. И я до сих пор думаю что сохранение Саляк моей силы после того — это не только прощение и понимание меня, как своей глупой дочери… но и наказание. За то что Снежана Кузнецова не всегда была достойна оказанного ей доверия. Я выучила этот урок кровью, вместо ума. Но если бы было на то моё желание… спасти всех… такое искреннее и простое, многих уже завело во тьму.
Второй мой грех — малодушие, и он проистекает из первого. Считаю ли я себя достойной, быть Верховной жрицей? Я никогда не смогу приблизится к тому, чем была моя наставница и предыдущая верховная жрица — Ирина. Я не знаю о её грехах, но всю свою жизнь до самого конца, она была верна Саляк, и если бы Ирина была здесь — Ледоград никогда бы не оказался в тридцатилетии зимы. И возможно я — худшее, звено в цепи верховных жриц… Когда мои ученицы будут готовы — я передам титул им, а сама отправлюсь в изгнание. Пусть они будут лучше меня. И я страшусь того, что моё решение может быть сокрушено моим малодушием, до того как этот момент наступит.
И мой третий грех… Эгоизм. Лишь Саляк знает чего мне стоит стоять перед вами, и стремится принести весну в это княжество. Но охотник Крюгер хочет услышать исповеди — и здесь не прозвучит ни слова лжи. Сила Саляк — это сила матери-земли, это сила природы. Апостольство — связь человека и бога. Но я не бог — я лишь женщина. И за такую связь с Саляк я заплатила цену… и не смирилась с ней. Это цена — суть смертной женщины. Снежана Кузнецова со дня своего становления верховной жрицей Саляк — утратила возможность зачать и взрастить своих собственных детей, став апостолом Саляк — что почитает за своих чад весь народ Кислева. Я знала эту цену. Но я все равно… пыталась обратить её вспять. И я знаю что Саляк наблюдала за каждой попыткой, ведь волей её — мы связаны. Она забрала у меня эту жизнь, взамен дарую силу спасать жизни другие… Но до сих пор, я не могу перестать скорбеть о том что потеряла, как человек, и как простая женщина.
Моё служение — это долг, и мои грехи — это подтверждение моё человечности. Но то о чем я вам рассказала, должно говорить не только о моей слабости — ведь это так же часть всех нас — людей. То что вы можете здесь услышать сквозь исповедь — это то как Саляк видит своих детей — нас. Несмотря ни на что, она готова простить и поддерживать, но никогда не даст забыть о тяжелом грузе ошибок. Ведь они будут стеречь вас от их повторения. Или совершения более жутких ошибок. Вы можете сомневаться в себе — но не стоит сомневаться в ней. Она вас любит, как любит… даже меня.
Беспощадное Воинство,
Вид Элейны стал более уверенный, в ходе испытаний она сделала всё необходимое, что хотела. Осталась лишь два шага и развязка. И первый из двух шагов — общение с другими претендентами. Пока шло испытание, Элейна подсаживалась поочерёдно то к Снежане Кузнецовой, то к Маэрлину, то к Даркену Ралу. Каждому она говорила и предлагала одно:
«Испытания близятся к завершению. Когда они закончатся и совет примет решение, законы гостеприимства закончатся и силы Хаоса могут прийти в движение. Даже если Радомир продолжит играть свою роль, его отряд может и не сдержаться. Кроме того, рядом как вороны кружат иные племена Хаоса и демоны, что не будут столь сдержанны, облизываясь на беззащитный Ледоград. Кто знает, возможно слуги Кхорна или Слаанеш уже движутся сюда, возможно агенты Тзинча уже подрывают последние силы Ледограда. Мы должны быть готовы защититься, а потому я вновь предлагаю союз. Мы закончим испытание и не нарушим волю совета до самого конца, но мы должны быть готовы к тому, что случиться после конца. Если вы согласны в случае опасности или возможности действовать вместе — буду рада и найду способ отплатить в будущем». Лишь Гахатму она обошла стороной. Она слушает его речи, оценивает его действия и видит. Видит, что что-то скрывается за этими словами, полных философии, но едва отражающих суть, видит что что-то скрывается за действиями, сверхъестественными для простого человека, действиями, наполненные силой чьей-то воли, скрываемой словами «святого». Но Элейна всё ещё наблюдает, время для её вопросов ему будет позже. Сейчас подходит её очередь испытания.
«Господин Крюгер, нас уже связывало прошлое и вы знаете меня лучше, чем любого здесь присутствующего. Вы знаете как мы оба верны Порядку и как мы служим ему, я без зазрения совести считаю вас другом. Однако теперь вы просите что-то довольно откровенное даже для друга, но если такова ваша воля».
Элейна, обычно спокойная или гневная в редкие моменты, впервые была нерешительна. Лишь пару мгновений, но это было заметно. Ошибки прошлого даже ей даются нелегко.
«Когда я была юна, ещё до того как меня взяла на обучение Фея-Чародейка, я росла вместе с близким другом Лораном, наши богатые семейства дружили и мы часто проводили время вместе. Мы не знали бед и горя, пока однажды я не влюбилась в иного юношу. Ах, Бернар, с первого взгляда я была готова отдать ему всю свою жизнь и это было взаимно. Но юность не позволила мне увидеть, что Лоран тоже желал моей любви и в нём росла ревность. Однако ревность эта была тихой, Лоран продолжал изображать друга, поддерживать меня и Бернара. Однажды он даже устроил пир в честь нас, скромный, гостей было немного, но всё было так роскошно, так романтично, сладкие вина текли рекой и я вместе с остальными впала в забытье. Мне хотелось больше таких пиров и Лоран устраивал их для нас, даже волнения Бернара меня не беспокоило. Я тянула его на эти пиры даже когда он отказывался, устраивая скандалы. Ради меня он ходил туда, надеясь защитить меня от дурного влияния. Гораздо более дурного, чем я могла представить. Да, Лоран из-за любви и ревности стал последователем Слаанеш, а своими пирами затягивал в эти сети и меня. И я шла. Даже когда сама начала ощущать, что что-то не так, я продолжала на них ходить, и продолжала втягивать в это Бернара. Бедный мой Бернар, он мог бы стать великим рыцарем, ведь его отвага и желание защитить мою честь вынудили его искать ответы, изучить мотивы Лорана, отправиться в тот злополучный подвал, увидеть призванного демона, что под бальными залами питался нашей радостью и забвением, и даже сразить этого демона ценой своей жизни. Всё ради меня. Гибель демона отрезвила гостей и меня, я тут же отправилась на поиски Бернара, лишь чтобы в итоге найти его тело и символы, порочные и ужасные, вокруг растворяющегося тела демона. Следом спустился и Лоран, довольный, полный гордости и желания. Гнев, страх, стыд переполняли меня от моих действий и моих ошибок. Если бы я только остановила себя хоть раз, если бы хоть раз прислушалась к Бернару! Вид тела Бернара приводил меня в отчаяние, а Лоран уже приближался ко мне намереваясь взять силой. В этот момент произошло чудо, ниспосланное Леди Озера — крик, вспышка, молния, сорвавшееся с моих рук и поразившая Лорана».
Рука Элейны инстинктивно слегка дёрнулась.
«Во мне пробудилась магия. И вместе с ней пробудилась решимость. Слишком тонкая грань отделяя меня от превращения в приверженца Хаоса и я намеревалась эту грань укрепить, превратить в непреодолимую стену. Я добилась своего, моё обучение сделали меня сначала фрейлиной Леди Озера, а затем и пророчицей, но даже слова Феи-Чародейки о том, что выстраиваемая мной стена начинает ограждать меня не только от Хаоса, но и от других людей не изменили меня. Я понимаю это, я понимаю что едва ли мне будет дано когда-нибудь полюбить или довериться кому-то искренне и беззаветно. Но я уже приняла эту жертву, я приняла свою цель, и я иду этим путём, понимая что меня ждёт в этом мире мало счастья и совсем не ждёт любви. Она умерла в тот злополучный вечер, но родилась решимость, которой я сражаю врагов Бретонии и особенно врагов Леди Озера».
Лицо Элейны не выражало скорби, не было слёз, лишь слабая тоска о прошлом, которая через пару мгновений унеслась вдаль.
Беспощадное Воинство,
Маэрлин выслушал предложение Элейны так же невозмутимо, как и прежде, и вновь бесстрастно пожал плечами: «Пусть так». Если от взаимных колкостей и ребяческого обмена проклятьями участники совета или внешние игроки перейдут к прямому противостоянию, Маэрлин будет поддерживать тех, чья приверженность Порядку показалась ему наиболее убедительной. Бретонская колдунья, имперский маг и кислевитская жрица, при всей ограниченности их философии, все же были скорее союзниками, чем врагами, в отличие от Радомира, почившего Эка и неуверенного совета. Подозрения же относительно Гахатмы все больше усиливались. Даже история о поджоге не добавила убедительности его «Истине» в глазах Маэрлина.
Когда настал черед «исповедоваться», альбионец тяжело вздохнул и совсем по-старчески оперся на посох.
– Я слыхал, что у имперских охотников особо тонкий слух, чтобы подмечать все тайные разговоры и разоблачать все, что сокрыто. Если так, то ты слышал мою беседу с бретонской колдуньей, хоть я её и не скрывал. Для остальных же скажу: примерно дюжину лет назад Альбион вступил в контакт с первыми детьми Древних – создателей Великого Плана. Обычно считается, что эльфы в этом мире были перворожденными, но теперь мы точно знаем, что это не так. Первыми были существа, похожие на рептилий, что ходят на двух ногах. Людоящеры. Они были первыми сотворенными и первыми исполнителями Великого Плана, еще до появления людей.
Маэрлин вновь вздохнул и потер усталые глаза.
– Но это мы знаем сейчас. А тогда, двенадцать лет назад, произошла катастрофа. Неведомым образом в самом сердце нашего острова появилось целое войско чужаков. Ловких ящерок-убийц, крепких чешуйчатых воинов, гигантских рептилий и человекоподобных жаб на парящих паланкинах. Никто не знал, откуда они пришли. Никто не знал, чего они хотели. Ясно было одно: они пришли очистить Альбион от теплокровных. Была жестокая сеча. Кровавая. Продолжительная. Много племен полегло в те дни. Но через какое-то время мы пришли в себя и перешли в контратаку. Понемногу люди, великаны и гигантские орлы, с которыми мы также в добрых отношениях, начали теснить чужаков. И в их лагерях мы стали находить скрижали со знакомыми символами. Символами, изображенными на камнях огхама. Более того, когда нам удалось одолеть жаболюда на парящем паланкине, мы с ужасом убедились, что магия в его каменном троне была подобна той, что защищала наш остров в течение десятков поколений.
Если в прошлых испытаниях альбионец всматривался в лица членов совета, то теперь его взгляд был устремлен в пустоту.
— Тогда вера многих альбионцев дрогнула. Как же так? Неужто Великий План предписывает уничтожение Альбиона? Неужто первые дети Древних не видят, что мы защищаем мир от Губительных сил, как и предначертали предтечи? Признаться, тогда и я усомнился в объединяющей роли Великого Плана. Говорящие правду собрались на совет, чтобы решить, как быть дальше. Если мы покоримся, это будет означать смерть всего острова. Если воспротивимся — получится, что мы воспротивились самому Плану, самой основе нашего общества и нашей истории. И тогда наш лидер Дюрал Дюрак предложил выйти на контакт с мудрецами первых детей Древних. Его мысль была свежа и до гениальности проста: а что если Великий План просто неправильно истолковали? Что если перворожденные просто не знают о нашей роли в защите мира? Это была дерзкая мысль – подумать, будто мы знаем План лучше тех, кто застал самих Древних, но из всех прочих это предложение вызывало больше всего надежд. Мы обратились к тому жаболюду, паланкин которого захватили, освободили его из оков и предложили взглянуть на камни огхама. После того как перворожденный подтвердил, что они чисты и в них нет порчи, он вышел на контакт с другими собратьями.
Маэрлин водил пальцами по бороде, вспоминая те времена.
– Потом было Великое Собрание. Наши мудрецы и сланны — так звали себя эти существа — встретились и вели долгие беседы о сущности Плана. В итоге выяснилось, что Дюрак оказался частично прав: Великий План и впрямь был несколько недопонят, но не из-за ошибки сланнов, а по той причине, что часть священных скрижалей была у них, в далекой Люстрии, а часть – у нас, на Альбионе. Сопоставив утерянные фрагменты, сланны и альбионцы поняли, что не враги друг другу, и война завершилась. Сейчас хладнокровные поселились в одном из древних городов, который восстанавливают по своему разумению, и мы с ними изучаем скрижали, чтобы нести мудрость Древних и не совершать ошибок.
После этих слов Маэрлин выпрямился и взглянул на охотника.
– За мной был грех неверия. Был грех сомнения. Но не было греха отступничества. Я колебался, переживал, не спал ночами, опасаясь, что вера всей моей жизни была ложной или привела к погибели целый народ. Но даже в такие тяжелые моменты я не расстался окончательно с убеждениями. Надежда жила во мне, и она оправдалась. Великий План вновь доказал, что он способен объединять народы, даже столь далекие, как люди и сланны. Что уж и говорить о таких человеческих государствах, как Кислев и Альбион? Или, когда-нибудь в будущем, Альбион и Империя? Так что даже через познание греха я пришел к укреплению веры в истинность плана Древних.
Гахатма Манди ещё стоял в центре зала. Его босые ноги всё так же касались холодного камня, плечи были окутаны тишиной. Но когда он заговорил вновь, его голос прозвучал иначе — не громогласно, не обличительно. Так говорит отец с детьми перед долгой разлукой. Он повернулся к тем, с кем стоял перед судом Совета, и обратился к каждому по имени.
Он говорил с Элейной — о чистоте, которая не должна замыкаться лишь на стали и договорах. С Даркеном — о том, чтобы не привыкать к смерти настолько, чтобы разучиться радоваться жизни. Со Снежаной — о позволении себе устать. С Маэрлином — о двух путях, ведущих к одной цели. А затем — к пустому месту. К тому, кого уже не было.
Элейна де Квенель слушала, не перебивая. Когда Гахатма заговорил о зиме без весны, её пальцы, до того спокойно лежавшие на жезле, чуть сжались. Она не отвела глаз — дипломат не отводит глаз, когда ему говорят правду, — но в её взгляде больше не было прежнего подозрения. Лишь тихое, осторожное переосмысление.
Даркен Рал стоял, опираясь на посох. Его аметистовая аура мерцала ровно, но губы беззвучно шевелились. Когда Гахатма заговорил о том, чтобы не привыкать к смерти, капеллан Морра чуть заметно кивнул — одним коротким, почти незаметным движением. Опытный духовник знал цену таким словам.
Снежана Кузнецова стояла неподвижно. Когда Гахатма сказал ей: «Ты не обязана быть сильной всегда», — по её щеке скатилась одинокая слеза. Она не вытирала её. Жрица Саляк, обнимавшая патриарха, отдавшая кровь медведю, постаревшая ради других, просто стояла и позволяла себе эту слабость. Возможно, впервые за долгие годы.
Маэрлин слушал с каменным лицом. Но когда старик из Инда произнёс: «Мы идём разными путями, но к одной цели», — Говорящий Правду медленно, веско наклонил голову. Ни слова. Лишь этот жест — скупой и красноречивый.
А затем Гахатма поклонился пустому месту. Тому, где ещё недавно стоял курганец. И слова его — «Покойся с миром, страж Кремля. Твоя вахта окончена» — повисли в воздухе, как прощальный звон колокола. Совет безмолвствовал. Каждый вспоминал Эка. Его белый доспех. Его рёв Урсуна из медведя. Его последний, самоубийственный прыжок.
Степан Морозов закрыл глаза. Его лицо — серое, измождённое — на мгновение обрело выражение глубокого, почти невыносимого сожаления. Он помнил Эка. Помнил его слова о Прааге, о Магнусе Благословенном, о трёх веках службы. И теперь этого воина больше не было.
Атаман Яргужинский сидел, стиснув зубы. Его руки сжимали подлокотники, но он не проронил ни слова. Старый солдат знал: поминать павших — долг живых. И он молча исполнял этот долг.
Патриарх Гостомыслов перекрестился — не на Урсуна, не на Зигмара, а просто так, по-стариковски. Его губы беззвучно шевелились, творя молитву за упокой души того, кого он при жизни называл врагом.
Чекист Фролов сидел неподвижно, но его пальцы, обычно лежавшие на рукояти пистолета, были спокойны. Он не молился — чекисты не молятся, — но его взгляд, обращённый к пустому месту, был тяжёл и задумчив.
Казначей Сергеев всхлипнул — тихо, почти беззвучно. Его счёты лежали забытыми. Он помнил, как Эк показывал древнее оружие и пшеницу, проросшую из мёрзлой земли. Теперь это было лишь воспоминание.
Марина Разумовская коснулась подаренного Маэрлином камня. Её лицо было бледно, но спокойно. Она видела слишком много смертей, чтобы плакать. Но она помнила. И этого было достаточно.
Фредерик Крюгер стоял, сжимая серебряную цепь. Его лицо было непроницаемо, но когда Гахатма поклонился пустому месту, охотник за ведьмами медленно, очень медленно снял шляпу. Жест, которого от него не ожидал никто. Затем он произнёс — хрипло, сдержанно:
«Эк Двуликий был хаоситом. Последователем Малиса. Он нарушил правила Совета и напал на члена Совета. Он был казнён по праву сильного. Но… он был воином. И он сражался. Я не молюсь за хаоситов. Но я признаю: он умер с топорами в руках, глядя в глаза врагу. Это достойнее, чем смерть от чумы в грязной постели. Пусть Зигмар судит его. Не я.»
Он надел шляпу и добавил — сухо, но без прежней злобы:
«А ты, старик… Ты произнёс надгробную речь над хаоситом. Перед Советом. Перед Радомиром. Ты либо святой, либо безумец. Но ты — не лжец. Следующий!»
Радомир не смеялся. Он сидел, сжимая подлокотники, и его мутные глаза смотрели на пустое место, где только что стоял Эк. А потом на Гахатму. Долгий, странный, почти изучающий взгляд.
«Ты… прочитал ему надгробное слово. — Голос чемпиона был глух и странно ровен. — Он хотел убить меня. Я скормил его Титану. А ты стоишь и оплакиваешь его, как павшего героя. Ты — самый странный человек в этом зале. И самый опасный. Потому что ты не боишься даже мёртвых. Ты включаешь их в свою Истину так же, как живых. Даже я… — Он осёкся, не договорив. Его когти сжались. — Впрочем, продолжай. Охотник ждёт. А я… я всё ещё здесь. И, кажется, не усну. Сегодня.»
Гахатма Манди вернулся на место и закрыл глаза. Его исповедь окончена. Теперь слово за той, чью тихую опору он только что воспел перед Советом. Что расскажет она охотнику?
Опишите момент из прошлого Снежаны, когда она поддалась страху, предала или сомневалась в своей вере. Максимальная откровенность.
Снежана Кузнецова вышла в круг. Не как жрица, не как апостол, не как чудотворица — как женщина. Её голос, обычно мягкий и обволакивающий, звучал глухо, но твёрдо. Она не прятала глаз. Не опускала головы. Она стояла перед охотником за ведьмами так же, как стояла перед патриархом: безоружная, открытая, готовая принять любой приговор. И она рассказала.
Гордыня. Малодушие. Эгоизм. Три греха, которые она совершила перед Саляк. Три раны, которые она носила в сердце, скрывая от всех, кроме своей богини. Она рассказала о том, как пыталась спасти тех, кого спасти было нельзя, и лишь продлила их агонию. О том, что считала себя способной понять Жизнь лучше, чем Мать-Земля, — и заплатила за это. О том, что не считает себя достойной титула, который носит. И о том, что потеряла возможность стать матерью — и всё ещё не смирилась с этой ценой.
Зал молчал. Патриарх Гостомыслов опустил голову, его борода дрожала. Сергеев всхлипнул. Яргужинский сидел с каменным лицом, но желваки ходили ходуном. Разумовская смотрела на Снежану с выражением глубокого, почти сестринского понимания. Фролов и Крюгер молчали, но даже их взгляды смягчились. Морозов закрыл лицо ладонью.
Фредерик Крюгер долго молчал. Его шляпа всё ещё была в руке — он так и не надел её после поклона Эку. Теперь он смотрел на Снежану, и на его лице читалась сложная, трудно выразимая эмоция. Не подозрение. Не презрение. Что-то похожее на узнавание. Наконец он заговорил — хрипло, с трудом подбирая слова:
«Три греха. Гордыня. Малодушие. Эгоизм. Ты признала каждое пятно. Ты не искала оправданий. Ты сказала: «Я — женщина». И именно это делает твою исповедь достойной. Я, Фредерик Крюгер, охотник за ведьмами, слышал сотни признаний. Еретики божатся, что чисты. Культисты восхваляют свою скверну. А ты… ты просто сказала правду. И твоя правда не угрожает Зигмару. Она не угрожает никому, кроме твоей собственной гордыни. Это — редкость. Следующий!»
Радомир на сей раз не смеялся. Он сидел, постукивая когтями по подлокотнику, и его лицо выражало что-то среднее между скукой и раздражением. Когда Крюгер закончил, чемпион фыркнул, но без обычного глумливого напора: «Три греха. Гордыня, малодушие, эгоизм. Мило. Я тоже когда-то каялся. Правда, мой духовник был куда менее приятным собеседником. Продолжайте».
Гахатма Манди, сидевший с закрытыми глазами, чуть заметно улыбнулся. Он не произнёс ни слова, но его пальцы, сложенные на коленях, едва заметно дрогнули — жест благословения.
Охотник Крюгер убрал шляпу и ждёт. Он смотрит на Даркена с особым, цепким прищуром. Имперец. Маг. Но — служитель Морра. Крюгер знает: духоманты живут со смертью так близко, как мало кто другой. Что он скажет? В чём его грех? Какой момент в его прошлом заставил его усомниться в Морре или в себе?
Опишите момент из прошлого Даркена, когда он поддался страху, предал или сомневался в своей вере. Максимальная откровенность. Помните: Даркен — профессиональный капеллан, он знает цену исповеди.
Даркен Рал вышел в круг исповеди — ещё более мрачный, чем обычно. Тени под его глазами казались глубже, а костяные колокольчики на посохе, оставленном у кресла, тихо звенели от сквозняка, словно отсчитывая мгновения. Он не прятал глаз. Он не прятал правды. Он встал перед Крюгером и рассказал всё. О четырнадцатилетнем мальчике из пригорода Темпельгофа, потерявшем всех. Об отчаянии, которое толкнуло его к ведьме. О брате, которого «вернули» — но не тем, кого он знал. О ревенанте из плоти и ужаса. О бегстве. О стыде. И о том, как именно этот грех привёл его к Морру. К истинному пониманию смерти. К отпусканию.
А затем — о Ледограде. О князе, который умер тридцать лет назад, но чью смерть до сих пор не признали. О наместнике, скованном отчаянием. О выборе, который нужно сделать сейчас, пока ещё есть время. И о руке помощи, протянутой Церковью Морра — не для того, чтобы подчинить, а чтобы поддержать.
Фредерик Крюгер слушал, застыв. Его лицо под полями шляпы было непроницаемо, но пальцы, сжимавшие серебряную цепь, разжались. Когда Даркен закончил, охотник за ведьмами долго молчал. Затем произнёс — хрипло, с оттенком мрачного, неожиданного уважения:
«Ты связался с ведьмой. Ты вернул брата — и тот стал ревенантом. Ты бежал, а потом нашёл в себе силы охотиться на собственное творение. И ты признаёшь, что именно это привело тебя к Морру. — Он помолчал. — Ты не прятался за догматы. Ты сказал правду. Грязную. Страшную. И ты извлёк из неё правильные выводы. Зигмар свидетель — такую исповедь я принимаю. Следующий!»
Остальные члены Совета обменялись взглядами. Морозов молчал — слова Даркена о князе, умершем тридцать лет назад, попали в цель. Патриарх Гостомыслов хмурился, но не спорил. Казначей Сергеев что-то быстро записывал в книгах: «Договор… всесторонняя помощь… братья по духу…» Атаман Яргужинский коротко кивнул: «Брат стал ревенантом, и он сам его упокоил. Солдатская правда».
Марина Разумовская чуть заметно кивнула — магия некромантии была ей чужда, но путь от ошибки к искуплению она понимала. Чекист Фролов остался неподвижен, но его пальцы не тянулись к оружию. Имперец говорил правду. Чистую, неудобную, но правду.
«Ох, какая прелесть! — Радомир расхохотался, и личинки в его брюхе зашипели, вторя хозяину. — Имперец воскресил брата! Четырнадцатилетний мальчик пошёл к ведьме и получил ревенанта! Это даже не грех — это комедия! — Он хлопнул когтистой ладонью по подлокотнику. — Мой Отец, Нургл, тоже воскрешает. Но Он делает это с размахом. С Чумой. С гниением. С новой жизнью, которая куда интереснее прежней. А ты что сделал? Ты воскресил брата, он стал жалким мертвяком, ты испугался, убежал и потом героически его упокоил. Это история не об искуплении. Это история о глупости. Ты, духомант, теперь проповедуешь Морра — бога, который запрещает тревожить мёртвых. А сам, в юности, нарушил Его главный закон! И после этого ты предлагаешь Кислеву договор? «Примите Морра, и всё наладится!» А сам-то ты принял Морра только после того, как натворил дел и наложил в штаны от страха. Ты не пророк. Ты — предостережение. И ты ещё говоришь, что князь Ледограда умер тридцать лет назад? О да. Он умер. Я его убил. Я. А Морозов — всего лишь наместник, который боится надеть корону, потому что знает: она до сих пор горячая от крови моего отца. И ты предлагаешь ему «умереть прошлому»? Это не исповедь, духомант. Это дешёвая проповедь с душком аметиста. Ноль баллов за искренность, ноль за эффектность. Но признаю: история про брата позабавила. Иногда и неудавшиеся ревенанты приносят пользу — хотя бы смех.»
Три исповеди прозвучали. Гахатма говорил о складе, сгоревшем стороже и о любви к врагам. Снежана — о трёх грехах и цене апостольства. Даркен — о брате-ревенанте и пути от отчаяния к Морру. Теперь слово за бретонкой.
⚠️ Напоминание: Элейна уже оскорбила Радомира и Нургла однажды — и была предупреждена, что повторное оскорбление = немедленная смерть в жвалах чумного трутня Титана. Крюгер требует максимальной откровенности. Но откровенность не означает оскорблений. Бретонке придётся балансировать на лезвии ножа.
Опишите момент из прошлого Элейны, когда она поддалась страху, предала или сомневалась в своей вере. Как этот опыт изменил её? Максимальная откровенность.
Пока остальные претенденты проходили испытания, Элейна де Квенель действовала. Не публично — тихо. Сперва она подошла к Снежане. Две женщины — бретонка и кислевитка — обменялись короткими, но тёплыми фразами. Жрица Саляк выслушала предложение о союзе и молча кивнула: её мягкий взгляд был красноречивее любых слов. Затем — к Маэрлину. Говорящий Правду, всё ещё хранивший на пальце след от подаренного перстня, ответил скупо, но по существу: «Если Хаос двинется — я буду на стороне Порядка. Можешь рассчитывать». Наконец — к Даркену Ралу. Капеллан Морра, чьё лицо всё ещё хранило тень только что произнесённой исповеди, выслушал бретонку и ответил сухо, но твёрдо: «Я уже обещал помощь. Можете считать это официальным согласием».
Лишь Гахатму Манди Элейна обошла стороной. Её взгляд на мгновение задержался на старике — оценивающий, цепкий. Она видела его речи, его действия, его сверхъестественную устойчивость к Льду и яду. Что-то скрывалось за этими словами, полными философии. Что-то — за действиями, которые он приписывал «Истине». Но время для её вопросов ещё не пришло.
Затем она вышла в круг исповеди. И на этот раз — впервые за весь Совет — её голос дрогнул.
ЭЛЕЙНА ДЕ КВЕНЕЛЬ — ИСПОВЕДЬ
«Когда я была юна… я росла вместе с близким другом Лораном. Наши богатые семейства дружили. Мы не знали бед и горя, пока однажды я не влюбилась в иного юношу. Бернар. С первого взгляда я была готова отдать ему всю свою жизнь — и это было взаимно. Но юность не позволила мне увидеть, что Лоран тоже желал моей любви, и в нём росла ревность. Тихая. Он продолжал изображать друга, поддерживать нас. Однажды даже устроил пир — скромный, гостей было немного, но всё было так роскошно, так романтично. Сладкие вина текли рекой, и я вместе с остальными впала в забытье. Мне хотелось больше. Лоран устраивал их для нас, и я тянула Бернара на эти пиры, даже когда он отказывался, устраивал скандалы. Ради меня он ходил туда, надеясь защитить меня от дурного влияния…
Лоран из-за любви и ревности стал последователем Слаанеш. Своими пирами он затягивал в эти сети и меня. И я шла. Даже когда начала ощущать, что что-то не так, я продолжала ходить. И продолжала втягивать в это Бернара. Бедный мой Бернар… его отвага и желание защитить мою честь вынудили его искать ответы. Он отправился в тот злополучный подвал. Увидел призванного демона, что под бальными залами питался нашей радостью и забвением. И сразил его — ценой своей жизни. Всё ради меня.
Гибель демона отрезвила гостей и меня. Я бросилась на поиски Бернара — и нашла его тело среди символов, порочных и ужасных, вокруг растворяющегося тела демона. Следом спустился и Лоран — довольный, полный гордости и желания. Гнев, страх, стыд переполняли меня. Если бы я только остановила себя хоть раз! Если бы хоть раз прислушалась к Бернару!
В этот момент произошло чудо, ниспосланное Леди Озера. Крик. Вспышка. Молния, сорвавшаяся с моих рук и поразившая Лорана. Во мне пробудилась магия. И вместе с ней — решимость. Слишком тонкая грань отделяла меня от превращения в приверженца Хаоса, и я намеревалась эту грань укрепить. Превратить в непреодолимую стену. Я добилась своего. Моё обучение сделало меня сначала фрейлиной Леди Озера, а затем и пророчицей. Но даже слова Феи-Чародейки о том, что выстраиваемая мной стена начинает ограждать меня не только от Хаоса, но и от других людей, не изменили меня. Я понимаю это. Я понимаю, что едва ли мне будет дано когда-нибудь полюбить или довериться кому-то искренне и беззаветно. Но я уже приняла эту жертву. Я приняла свою цель. Она умерла в тот злополучный вечер, но родилась решимость, которой я сражаю врагов Бретонии и особенно врагов Леди Озера.»
Лицо Элейны не выражало скорби. Не было слёз. Лишь слабая тоска о прошлом, которая через пару мгновений унеслась вдаль. Она сказала всё. И теперь стояла, выпрямившись, глядя на Крюгера с тем же спокойным достоинством, что и в начале.
Крюгер слушал, не шевелясь. Его лицо под полями шляпы было непроницаемо, но когда Элейна заговорила о Слаанеш — о пирах, о демоне, о мальчике, погибшем в подвале, — его пальцы сжались на серебряной цепи. Это был не гнев. Это было узнавание. Та самая мерзость, на которую он охотился всю жизнь. И вот — она коснулась даже этой женщины. Его друга.
«Ты едва не пала к Слаанеш. Ты втянула любимого в яму. Он погиб, спасая тебя. И ты выстроила стену. — Он помолчал, и в его голосе зазвенела сталь, но не обвинительная — ритуальная. — Я знал, что ты сильна. Но я не знал, какой ценой. Ты рассказала правду, леди де Квенель. Без прикрас. Без самооправданий. Стену, о которой ты говоришь, я вижу. Она вокруг тебя. И я понимаю её. Такая исповедь — не для слабых духом. Ты доказала, что твоя вера не фальшива. Следующий!»
Остальные члены Совета безмолвствовали. Снежана смотрела на Элейну с глубоким сочувствием — она знала цену жертвы. Даркен Рал стоял, опираясь на посох, и его бесцветные глаза выражали мрачное понимание: история бретонки была иной, но такой же болезненной, как и его собственная. Маэрлин коротко кивнул, признавая тяжесть исповеди.
Гахатма Манди сидел с закрытыми глазами. Его лицо было спокойно. Элейна обошла его стороной — и он это видел. Но ни слова упрёка не сорвалось с его губ. Лишь лёгкое, почти незаметное движение пальцев — то ли благословение, то ли молитва.
«Слаанеш! — Радомир расхохотался, и личинки в его брюхе зашипели громко, с оттенком почти личного отвращения. — О, конечно! Самый жалкий из Четвёрки! Брат-развратник, который вечно лезет не в своё дело! Ты чуть не стала его игрушкой, бретонка! Ты, гордая пророчица, едва не отдалась демону в бальном зале, пока твой рыцарь истекал кровью в подвале! — Он хлопнул когтистой ладонью по подлокотнику. — Это прекрасно! Это лучшая исповедь из всех! Лучше, чем старик со складом. Лучше, чем жрица со своими тремя грешками. Лучше, чем духомант с его ревенантом! Ты — живое доказательство того, что Слаанеш слаб. Потому что ты ушла. Ты предпочла стену. Мой Отец, Нургл, не строит стен. Он не нуждается в них. Чума просачивается сквозь любые стены. Но Слаанеш… ах, Слаанеш — это дешёвка, которая не смогла удержать даже влюблённую девчонку! Ты была на волосок от гибели — и сбежала. В этом твой грех. И в этом твоя сила. Но запомни: если бы на месте Лорана был я, ты бы не ушла. Ты бы осталась там навсегда. Не как принцесса — как удобрение. Но ничего. Я рад, что ты здесь. Ты — напоминание о том, что даже последователи Слаанеш не умеют делать свою работу. Продолжай, бретонка. Твоя стена мне нравится. Когда-нибудь я постучусь в неё. И она рухнет.»
Охотник Крюгер выслушал четырёх претендентов. Его лицо мрачно, но он ждёт. Последний — друид, чья магия старше Хаоса, чьи камни держат скверну на расстоянии. Но даже у древних есть грехи. Что расскажет Маэрлин? В чём его слабость?
Опишите момент из прошлого Маэрлина, когда он поддался страху, предал или сомневался в своём Великом Плане. Максимальная откровенность.
Маэрлин оперся на посох — тяжело, по-старчески, — и заговорил. Его голос, обычно рокочущий и уверенный, сейчас звучал глухо, словно доносился из-под толщи земли. Он рассказал о войне двенадцатилетней давности. О людоящерах, пришедших очистить Альбион от теплокровных. О скрижалях, чьи символы совпадали с теми, что вырезаны на камнях огхама. О магии паланкина, подобной магии их предков. И о том, как вера многих альбионцев — и его собственная — дрогнула.
Он не скрывал ничего. Ни ночей без сна. Ни сомнений, что Великий План обернулся ложью. Ни ужаса при мысли, что они, защитники Порядка, возможно, воюют с первыми детьми Древних. Но он рассказал и о выходе: о Дюрале Дюраке, предложившем истолковать План иначе. О сланнах. О Великом Собрании. О сопоставленных скрижалях. О мире, наступившем после понимания.
— За мной был грех неверия, — закончил он, выпрямившись. — Был грех сомнения. Но не было греха отступничества. Надежда жила во мне, и она оправдалась.
Фредерик Крюгер выслушал историю, не перебивая. Его лицо под полями шляпы оставалось мрачным, но в глазах читался сложный расчёт. Людоящеры. Сланны. Древние скрижали. Война, остановленная не мечом, а пониманием. Он медленно потёр подбородок.
«Ты усомнился в своём Плане. Ты не спал ночами, думая, что вся твоя вера — ложь. Ты признал это. Но ты не отрёкся. Ты искал понимания — и нашёл его. — Он помолчал. — Я не знаю твоих Древних. Я чту Зигмара. Но умение признать сомнение и не сломаться под ним — достойно. Следующий? Нет. Следующих нет. Все пятеро исповедались. Испытание окончено.»
Радомир, разумеется, захохотал.
«Ящерицы! — Радомир расхохотался так, что личинки в его брюхе залились шипящим визгом. — Вы воевали с ящерицами! С гигантскими жабами на летающих тронах! И ты усомнился в своём Плане, потому что какие-то чешуйчатые твари набили вам морды! — Он хлопнул когтистой ладонью по подлокотнику. — Мой Отец, Нургл, не сомневается. Он не спит ночами, размышляя, правилен ли его путь. Он просто действует. Чума не знает рефлексии. Вы, альбионцы, сидите на своём туманном острове с камнями и скрижалями, но стоило ящеркам покусать вас за пятки — и ваша вера затрещала по швам! А теперь ты предлагаешь этот «Великий План» Ледограду? План, который чуть не рухнул от нашествия земноводных? Прекрасно! Просто прекрасно! Если Нургл пошлёт на Альбион пару чумных жаб, вы, наверное, все разом перекреститесь в Зигмара!»
Он откинулся в кресле и скрестил когтистые пальцы на брюхе:
«Но признаю: история забавная. Ящерки, жабы, скрижали… Мой Отец тоже любит рептилий. Из них выходят отличные чумные твари. Может, когда-нибудь мы навестим твой Альбион. Посмотрим, насколько крепка ваша «восстановленная вера». А пока — всё. Исповеди окончены. Пятеро обнажили души. Крюгер доволен. Морозов почти плачет. А я… я развлёкся. Теперь — пусть Совет судит. Я уже предвкушаю оценки.»
Остальные члены Совета молча переглядывались. Марина Разумовская задумчиво кивнула: откровение Маэрлина было тяжеловесным, но не подорвало её уважения. Атаман Яргужинский хмыкнул в усы: война с ящерами — не та война, что он видел, но солдатская честность в рассказе была. Казначей Сергеев что-то лихорадочно записывал: «Сланны… паланкины… возможная технология…» Патриарх Гостомыслов хмуро молчал — древние скрижали и планы были за пределами его понимания.
Чекист Фролов остался неподвижен, но его взгляд, брошенный на Маэрлина, был менее холодным, чем прежде. Морозов закрыл лицо ладонью и медленно потёр виски.
Охотник Крюгер готовится вынести оценки.
Подведение итогов начнётся немедленно.
Охотник за ведьмами Фредерик Крюгер выпрямился во весь рост. Его длинная фигура в кожаном плаще казалась высеченной из камня. Он обвёл взглядом пятерых претендентов, и в этом взгляде не было ни прежней злобы, ни привычной паранойи. Лишь мрачное, ритуальное спокойствие человека, который исполнил свой долг и теперь готов огласить вердикт:
— Испытание окончено. Пятеро исповедались. Я слышал каждое слово. Зигмар слышал каждое слово. Теперь я выношу оценки. И пусть никто не скажет, что я был пристрастен.
🔍 Проверка дополнительных баллов:
Проводит: Радомир, Чемпион Нургла
Совет ждёт. Претендентам — готовиться к встрече с бывшим княжичем.
Охотник ещё не произнёс последнего слова в своём испытании, а из продавленного кресла уже поднималась грузная, чудовищная фигура. Степан Морозов побледнел, сжав подлокотники так, что побелели костяшки. Патриарх Гостомыслов осенил себя знаком Урсуна. Атаман Яргужинский сжал шестопёр. Но никто не произнёс ни слова. Потому что теперь слово было за НИМ.
Радомир вышел в центр зала. Тяжёлый, ржавый шестопёр волочился за ним, высекая искры из каменных плит. Чумной трутень Титан за его спиной издал низкое, утробное гудение, от которого у стоявших у стен стражников заложило уши. Личинки — Мирослава и Катарина — зашипели, высовываясь из нор в его брюхе. Он остановился в том самом месте, где прежде гремел кистенём патриарх и трещал ледяной круг Марины, и обвёл зал взглядом, полным веселья — страшного, нечеловеческого веселья.
— Шесть испытаний, — пророкотал он, и его голос разнёсся под сводами, как скрежет гниющего металла. — Шестеро судей. Шестеро претендентов, из которых один уже в брюхе Титана. Осталось пятеро. Пятеро храбрецов. Пятеро святых. Пятеро… глупцов, которые думают, что их вера чего-то стоит. Теперь пришло моё время.
Он раскинул руки, и шестопёр взлетел в воздух, описав сверкающую ржавую дугу, прежде чем с грохотом вонзиться в пол.
— Я, Радомир, бывший княжич этой проклятой земли, предлагаю вам двойной выбор. Первый путь: дуэль. Один на один. Вы против меня. Бейтесь. Сражайтесь. Покажите, на что способны. Не надейтесь победить — это невозможно. Но если продержитесь достойно, если не струсите, если не побежите — я, так и быть, зачту. Второй путь — для тех, кто слишком слаб силой, но думает, что умён. Расскажите мне историю. Развлеките меня. Я люблю истории. Я люблю чёрный юмор, парадоксы и сюжетные повороты. Если ваша история заставит меня улыбнуться — я зачту. Если усыпит — пеняйте на себя. Магию в дуэли не использовать. Я расценю это как вызов, и тогда говорить буду не я. Говорить будет Титан.
Чумной трутень за его спиной сомкнул жвала с влажным, чавкающим звуком. Радомир усмехнулся и обвёл глазами претендентов — по очереди, задерживаясь на каждом ровно столько, чтобы вонзить словесный нож поглубже.
РАДОМИР — ОБРАЩЕНИЕ К ПРЕТЕНДЕНТАМ
«Гахатма Манди. Святой старик. Ты обнимал патриарха, проповедовал медведю, выстаивал подо льдом цитатами о любви. Ты сжёг склад. Ты убил сторожа. Ты прочитал надгробное слово моему врагу. А теперь ты стоишь передо мной. Без оружия. Без щита. Только слова. Все говорят, что ты самый опасный здесь. Ну же, впечатли меня. Или меня впечатлит Титан — с тобой в зубах.»
«Снежана Кузнецова. Жрица Саляк. Ты хлопнула в ладоши, и над Ледоградом засияло солнце. Ты порезала руку, чтобы накормить медведя. Ты постарела на миг, чтобы исцелить бретонку. Ты — ходячее чудо. Но знаешь, чего я жду от тебя? Не чуда. Я жду, чтобы ты посмотрела мне в глаза и признала: ты боишься. Не смерти — одиночества. Ты потеряла возможность быть матерью. Ты отдала это Саляк. И сейчас, глядя на моих дочерей, ты думаешь: «Могло ли это быть моё?» Скажи правду, жрица. Или я скажу её за тебя.»
«Даркен Рал. Капеллан Морра. Ты воскресил брата — и получил ревенанта. Ты усыпил медведя своей аурой. Ты вышел из ледяного гроба, смеясь. Ты — духомант, который флиртует с ведьмой и заключает концессии. Ты весь — парадокс. И я хочу, чтобы ты рассказал мне историю. Не о Морре. Не о договорах. Историю, от которой даже мой Отец хмыкнул бы. Если сможешь. Если нет — твоя аметистовая аура не спасёт тебя от боли.»
«Элейна де Квенель. Пророчица Леди. Посол. Грифон и лисица. Ты — единственная, кто осмелилась оскорбить меня в лицо. И единственная, кому это сошло с рук. Пока что. Твоя исповедь о Бернаре была… трогательна. Но я хочу большего. Я хочу, чтобы ты сразилась со мной. Без магии. Без зверей. Женщина, которая построила стену. Посмотрим, насколько она крепка, когда я постучусь.»
«И наконец, Маэрлин. Говорящий Правду. Друид с камнями. Ты воевал с ящерицами, сомневался в Плане, дарил перстни ведьмам. Ты — самый молчаливый из всех. Но теперь пришло время говорить — или драться. Покажи мне свою Правду, альбионец. Только помни: на каждую правду у меня есть своя. И моя правда пахнет Чумой.»
Радомир поднял шестопёр и упёр его в плечо, словно не замечая его чудовищного веса.
— Всё просто: либо бейтесь, либо развлекайте. Но не пытайтесь жалеть меня. Не пытайтесь учить меня. Не пытайтесь обращать меня. Я — не патриарх, которого можно обнять. Я — не медведь, на которого можно проповедовать. Я — Радомир. Чемпион Нургла. Мой Отец ждёт ваших историй. Мой трутень — ваших тел. А я жду ваших ходов. Начинаем. И молитесь — кому хотите.
Он опустился в кресло и скрестил когтистые пальцы на брюхе. Его глаза сияли весёлым, нечеловеческим блеском. Титан затих. Личинки зашипели. Совет замер.
1. Снежана Кузнецова — Верховная жрица Саляк
2. Элейна де Квенель — Пророчица Леди Озера
3. Маэрлин — Говорящий Правду Альбиона
4. Даркен Рал — Капеллан Морра
5. Гахатма Манди — Святой из Инда
Чемпион Нургла уже нанёс словесный удар: «Ты потеряла возможность быть матерью. И сейчас, глядя на моих дочерей, ты думаешь: «Могло ли это быть моё?»». В его глазах — веселье. Вокруг него — аура чумы. Снежана может выбрать путь дуэли или путь истории. Что она сделает?
Опишите, как Снежана принимает вызов Радомира. Бой или рассказ? Если бой — помните: убить Радомира невозможно, магию использовать нельзя, постоянное уклонение расценивается как трусость. Если история — она должна быть наполнена чёрным юмором, парадоксами и отсылками к Нурглу, иначе Радомир наградит рассказчика Даром Нургла.
HunterMustHunt, Ykent, Ondiris, Lord Haarhus, Avallon, Izadrit, итоги шестого раунда подведены.
Поскольку никто не высказался за запрет на третье дополнение от Гахатмы, я его включил.
Но в дальнейшем, как пожелали трое игроков, будем придерживаться схемы «один ход — один пост».
Стартовало седьмое испытание.
Беспощадное Воинство,
Элейна уже совершила всё необходимое для своего плана, сейчас ей нужно было лишь ещё немного времени. Как кстати последователь Хаоса решил встрять в дела совета, давая это время. Он получит свою ироничную историю, когда поймёт что время, которое он обычно считает своим союзником, окажется предателем, но это будет уже после совета. А сейчас…
Сейчас Радомир хочет от Элейны боя. Но пророчица обучалась мастерству магии, она не может внезапно взять и научиться ближнему бою, ибо маг умеющий сражаться в ближнем бою — плохой маг, потративший много времени на боевые искусства, которое мог бы потратить на гораздо более глубокое освоение магии. Радомир также хочет историю. Но у пророчицы нет таких историй, который порадовали бы это тёмное и скверное существо, для него её истории будут в лучшем случае скучными, а в худшем — оскорбительными. Элейна не поднимаясь со своего места крайне сдержанно заговорила:
«Мне нечем порадовать тебя… Радомир. Вся происходящая тут история уже какая-то нелепая насмешка судьбы, и если она тебя не порадовала, то мне более нечего предложить. Я прибыла сюда ради собравшегося совета Ледограда, я прохожу их испытания, а не твоё, и я верна их гостеприимству, но от этого не обязана прислуживать тебе. Ты уже получил достаточно зрелища, но отвечать я буду только перед советом, а не перед тобой».
Беспощадное Воинство,
«Нет у меня для тебя историй чумной чемпион.»
Даркен встает. В третий раз он выходит на битву. В третий раз он оставляет свой посох, отказываясь от использования магии. Привычным уже жестом он осеняет себя знамением Морра. «И пройдя дорогою смертной тени, да не устрашусь я зла, ибо я — клинок Твой!», с губ его слетает короткая боевая молитва. Вновь тени под глазами капеллана углубились до черноты, а глаза стали белыми, без намека на зрачки. Но было и отличие. Рал шел не на испытание веры, как с патриархом, и не на демонстрацию воли, как с медведем. Он шел на мрачный бой. И короткий черный меч Морра, что он сжимал в руке, был этому свидетельством.
«Княжич изволит потешиться, да показать силушку свою? Что же, изволь! Не моему клинку суждено прервать твою жизнь, но уж не серчай, если тощий старик помнет тебя немного! За твои слова в сторону присутствующих ты заслужил изрядную трепку.»
Даркен встает напротив огромной туши своего противника. Ни тени страха или любой другой эмоции, только холодная и мрачная решимость. И они сошлись в схватке. От тяжелых ударов чумного шестопера Даркен уворачивался. Удары кулаком натыкались на мертвые блоки Рада. Однако и быстрые контратаки капеллана лишь царапали доспехи и костяные наросты нурглита оставляя следы, но не опасные раны. Так минута шла за минутой. Поединок затягивался.
«Что же ты никак не одолеешь старого… Как ты говорил? Неудачника? И куда делся твой смех, чемпион? Смейся! Ты же хотел развлечения и честного боя!»
Удары Радомира стали быстрее, тяжелее, но меж тем прямолинейнее.
«А помнишь ты говорил, что мои клинки проржавеют и сгинут? Но вот он в моей руке. Острый, как и раньше. Ты оскорблял богов, но видимо забыл, что бог — не поругаем, и попытавшись кинуть грязь в него, лишь сам испачкаешься. И не ты ли говорил, как твой Отец воскрешает и объединяет? Я вижу твоих дочерей с тобой. Но где жена твоя, княжич?»
При упоминании жены Радомир взревел. Его шестопер пробил пол в том месте, где недавно стоял Рал. Кривая усмешка исказила его рот, и он вскинул свою когтистую руку, с которой сорвался луч тошнотворного сияния, устремившись к Даркену. Капеллан принял магическую вспышку на клинок и стряхнул ее на пол не получив вреда от нее.
«Ты применил магию, чемпион. Ты нарушил условия боя, а значит — проиграл. Проиграл сам, и винить тут некого.»
Радомир ошеломленный тем, что он сам отдал победу, несколько секунд не верил в произошедшее. Затем разразился хохотом. «Ты не смог одолеть меня напрямую, но как и положено бюрократу-имперцу подловил меня на правилах! Хитер! На этот раз я прощу тебя. Но не зарывайся, старик! В следующий раз правила не защитят тебя!».
«Может быть.» Спокойно ответил Даркен. «Однако мое слово осталось твердым, а твое — нет. Впрочем, ты сам говорил, что «нарушение клятв — угодно твоему Отцу.». И это факт. Как и тот факт, что я от своих слов и предложений для Кислева не отрекаюсь, и приложу все усилия, чтобы эта земля выстояла, и процветала.»
Даркен, возвращается на свое место, слегка разминая плечо, которым пришлось блокировать удар чудовищного шестопера в последней атаке чумного чемпиона.
Беспощадное Воинство,
Маэрлин мрачно усмехнулся, увидев, как чемпион Нургла лично выходит на арену и предлагает бой. Прекрасно. Именно это и нужно. В третий раз за вечер говорящий правду сбрасывает плащ и мантию, отставляет посох и выходит напротив Радомира. На его пальцах видны перстни с камнями огхама, похожие на кастеты.
— Никакого колдовства? Что ж, я все еще соблюдаю закон, — альбионец выпрямляется и разминает плечи. — Никакого колдовства не будет. А раз ты просишь правды — я тебе ее покажу. Говорят, Гнилой бог любит число семь? Превосходно. В этом я его, так и быть, уважу.
Радомир молча бросается в атаку, в воздухе свистит его шестопер. Маэрлин, как и прежде в боях с патриархом и медведем, сначала уклоняется, но на сей раз сразу же контратакует, нанося удар кулаком по ребрам нурглита.
— Arth! — выдыхает при ударе Маэрлин. — Вот тебе мой дар за оскорбление Урсуна, бога-медведя!
Альбионец пригибается, и очень вовремя — оружие Радомира проносится у него прямо над головой. Говорящий правду совершает апперкот, целясь в подмышку чудовища.
— Aelwyd! — Маэрлин искусно скользит за спину противника. — Вот тебе мой дар за оскорбление Саляк, богини очага!
Раскусив его тактику, Радомир совершает резкий разворот и обрушивает удар на альбионца сверху. Маэрлин не успевает уклониться и вместо этого подшагивает и блокирует кисть соперника сложенными накрест руками.
— Marwolaeth… — прохрипел говорящий правду, отводя руку противника в сторону и затем нанося удар по лицу наотмашь. — Вот тебе мой дар за оскорбление Морра, бога мертвых!
Немного разорвав дистанцию, противники на мгновение замерли, а затем вновь ринулись друг на друга. Шестопер Радомира описал смертоносную другу и обрушился на то место, где мгновение назад стоял Маэрлин. Удар был такой силы, что проломил пол. А говорящий правду плавным движением ускользнул от атаки и с наскока ударил кулаком в челюсть Радомиру.
— Ilyn! — хруст челюстной кости почти заглушил это слово. — Вот тебе мой дар за оскорбление озерной колдуньи!
Чемпион Нургла поднял голову, и челюсть с таким же противным хрустом встала на место, будто ничего и не было. А следующий удар Маэрлина уже летел в брюхо воителя.
— Brenhines! — вскричал альбионец и чуть отошел, переводя дух. — Вот тебе мой дар за оскорбление Царицы!
Княжич начинает вращать шестопером так, что к нему становится невозможно подступиться. Маэрлин делает пару шагов назад. Его темно-зеленый и мутно-белый глаза внимательно следят за движениями чемпиона Хаоса. А затем альбионец совершает резкий выпад, нанося удар по кисти, которая сжимает оружие.
— Ochr! Вот тебе мой дар за оскорбление Ледограда! И еще… — Маэрлин подпрыгивает и наносит финальный удар прямо в лоб нурглиту. Он вжимает перстни с камнями огхама глубоко в прогнившую кожу чемпиона, прежде чем отнять руку. Камни со священными символами раскаляются при прикосновении к незащищенной коже противника. — Ogham! Вот тебе мой дар за оскорбление Великого Плана!
После семи ударов Маэрлина оба противника, пошатываясь, расходятся. Тело говорящего правду покрыто потом и даже в помещении пышет жаром. Он брезгливо вытирает перстни о штаны, пока раны Радомира регенерируют. Однако не все.
— Ты не единственный, кто может оставлять память о себе, чемпион Гнилого бога, — пророкотал Маэрлин, глядя на лоб Радомира. — Твои раны исцелятся, не сомневаюсь. Обычные удары тебе не страшны. Но сегодняшняя ночь останется в твоей памяти и в памяти всех, кого ты будешь встречать. Ибо метка с камней огхама останется с тобой до самой твоей гибели.
На лбу Радомира после удара Маэрлина остается выжженный знак в виде нескольких концентрических кругов, смотрящийся крайне неестественно на его коже — слишком правильный и слишком упорядоченный символ для хаосита.
Беспощадное Воинство,
Когда настала очередь Гахатмы, он не вышел в центр зала с привычным смирением. Вместо этого он подошёл почти вплотную к креслу Радомира — туда, где из брюшной норы высунулась бледная, извивающаяся личинка Мирославы. Чемпион Нургла напрягся, его когти сжались на подлокотниках, но старик лишь мягко улыбнулся и сложил ладони перед грудью.
— Я не буду сражаться с тобой, Радомир. Ты слишком силён, а я слишком стар. Но я расскажу историю. Не тебе — хотя ты можешь слушать. Я расскажу её Мирославе. Твоей дочери. Ведь дети любят сказки, даже если они уже не совсем дети.
Он чуть склонил голову и обратился прямо к личинке, словно к живой девочке.
— Мирослава. Я знаю, ты меня слышишь. Твой отец говорит, что ты понимаешь его, а он понимает тебя. Значит, ты поймёшь и меня. Я расскажу тебе историю, которая случилась со мной много лет назад в моём родном Инде. Она про одного очень упрямого осла, одного очень сердитого раджу и про меня — тогда ещё не святого, а просто лысого мужчину с палкой.
Гахатма уселся прямо на каменный пол, скрестив ноги, и начал рассказ.
— В одной деревне, что стояла на краю пустыни Тар, жил осёл. Самый упрямый осёл во всём Инде. Его звали Гопал. Гопал принадлежал местному торговцу солью, и каждую неделю его нагружали мешками и гнали через пустыню к морю. Гопал ненавидел эту работу. Он лягался, кусался, орал так, что просыпались соседние деревни, и регулярно сбрасывал поклажу в придорожную пыль. Торговец бил его палкой, ругал последними словами, но осёл был непреклонен. Он не хотел возить соль. Он хотел лежать под манговым деревом, жевать листья и размышлять о вечном.
Личинка Мирославы чуть шевельнулась, и Гахатма одобрительно кивнул.
— Однажды в деревню пришёл я. Я тогда как раз начинал свой Великий Соляной Поход — тот самый, о котором говорил казначею. Мне нужно было собрать людей, чтобы идти к океану и бросить вызов соляной монополии. Но люди боялись. Они говорили: «Гахатма, раджа пришлёт стражу, нас изобьют, бросят в зинданы». И тогда я увидел Гопала. Он как раз в очередной раз сбросил мешки и гордо стоял посреди дороги, задрав хвост. Я подошёл к нему и спросил: «Брат Осёл, почему ты не хочешь везти соль?» И знаешь, что он мне ответил? Ничего. Он лизнул мне лицо и укусил за ухо.
По залу пронёсся сдавленный смешок. Даже Радомир хмыкнул — коротко, с оттенком любопытства.
— Но я не обиделся. Я посмотрел в глаза этому ослу и увидел в них Истину. Он не хотел быть рабом. Он хотел свободы. И тогда я сказал торговцу: «Почтенный, позволь мне поговорить с твоим ослом». Торговец решил, что я сумасшедший, но согласился — из любопытства. Я сел рядом с Гопалом и прошептал ему на ухо: «Брат, я понимаю тебя. Но если ты не повезёшь соль, её повезут люди. Их спины сломаются, их дети останутся голодными, их жёны будут плакать. А ты сильнее их. У тебя четыре ноги, а у них только две. Помоги им». И знаешь, что сделал Гопал? Он фыркнул, повернулся ко мне задом и выпустил газы.
Теперь по залу прокатился уже откровенный смех. Казначей Сергеев захихикал, прикрываясь счётами. Атаман ухмыльнулся в усы. Даже чекист позволил себе уголок рта дёрнуться.
— Но на следующее утро, когда караван собрался в путь, Гопал встал первым. Он сам подошёл к поклаже, сам подставил спину и стоял смирно, пока его нагружали. А когда караван тронулся, он пошёл впереди всех — гордо, с высоко поднятой головой, как слон раджи. И с того дня он больше никогда не сбрасывал мешки. Потому что понял: он везёт не просто соль. Он везёт свободу.
Гахатма сделал паузу и посмотрел прямо в глаза личинке.
— Мирослава. Девочка моя. Ты сейчас выглядишь как личинка. Ты шипишь, ты пугаешь людей, ты прячешься в животе своего отца. Но я знаю, что внутри ты — та же Гопал. Ты не хочешь быть чудовищем. Ты хочешь лежать под деревом и мечтать. И я говорю тебе: ты не чудовище. Ты — душа, которая любит своего отца настолько, что согласилась стать личинкой, лишь бы быть с ним. Это не проклятие. Это чудо. Извращённое, больное, но чудо. И если осёл по имени Гопал смог найти смысл в перевозке соли, то и ты сможешь найти свет даже в этом теле. Я верю в тебя.
Он повернулся к Радомиру, и его голос стал чуть громче.
— А мораль для тебя, чемпион. Ты называешь своих дочерей личинками. Ты баюкаешь их в своём животе. Ты думаешь, что они — часть твоего Дара. Но даже осёл знает правду: не важно, как ты выглядишь. Важно, что ты везёшь. Твои дочери везут не чуму. Они везут твою любовь. Единственное, что осталось от прежнего тебя. Береги их, Радомир. Иначе однажды они сбросят поклажу — и тогда даже Нургл тебе не поможет
Зал замер. Личинка Мирославы медленно, почти незаметно вытянулась в сторону Гахатмы — и замерла, словно слушая.
Дождавшись, пока стихнут последние отголоски смеха после истории про осла, Гахатма Манди вновь подошёл к креслу Радомира. Чемпион Нургла смотрел на него с прищуром — смесью раздражения и невольного любопытства. Старик же перевёл взгляд на вторую брюшную нору, откуда осторожно, словно стесняясь, высунулась Катарина. Она была чуть меньше Мирославы, и её движения казались более робкими.
— А теперь — история для тебя, Катарина. Твоя сестра уже получила сказку про осла. Ты же получишь сказку про навозного жука. Не пугайся, дитя. Жуки — мудрые существа. Иногда мудрее людей.
Он снова уселся на холодный пол, скрестил ноги и начал рассказ — неторопливо, словно разматывая клубок старой-престарой пряжи.
— В том же Инде, где жил осёл Гопал, жил и навозный жук по имени Бхима. Бхима был самым маленьким жуком во всей деревне, но самым трудолюбивым. Каждое утро, едва солнце поднималось над пустыней, он выкатывался из своей норки и отправлялся на поиски навоза. Он находил лепёшку, лепил из неё идеальный шар, вставал на передние лапки и катил его задними — через камни, через корни, через ручьи. Шар всегда был больше его самого в несколько раз, но Бхима не жаловался. Он знал: в этом шаре — будущее. Там, внутри, спрятаны его дети.
Катарина чуть шевельнулась, и Гахатма ободряюще кивнул.
— Однажды Бхима катил особенно большой шар. Такой большой, что даже люди замечали его, останавливались и смеялись: «Глядите, этот глупый жук думает, что он сдвинет гору!» А один мальчишка, сын местного брахмана, решил подшутить. Он взял палку и легонько ткнул шар. Шар покачнулся и покатился обратно под горку. Бхима кубарем полетел следом, перевернулся, встал на ноги, отряхнулся и снова полез вверх — толкать шар заново. Мальчишка захохотал и ткнул снова. Бхима снова упал. И снова встал. И снова полез. Тогда мальчишка рассердился. «Почему ты не сдаёшься, глупый жук?» — крикнул он. А Бхима, разумеется, ничего не ответил, потому что жуки не разговаривают. Но я, проходивший мимо, ответил за него.
Гахатма поправил воображаемые очки и улыбнулся:
— Я сказал мальчику: «Посмотри на этого жука, сынок. Он катит шар из навоза. Ты считаешь навоз грязью, отходами, тем, что нужно выбросить. Но жук считает навоз сокровищем. Из него родятся новые жуки. Из него вырастет трава, которую съест корова, которая даст молоко, которое выпьет твой отец-брахман. Навоз — это не конец. Это начало. А ты сейчас — как те глупцы, что смеются над Нурглом, не понимая, что Чума — это не только смерть, но и перерождение». Мальчишка задумался. А Бхима тем временем докатил-таки шар до своей норки и скрылся в ней. И знаешь, что случилось через месяц? Из норки выползли десятки маленьких жучков. Все — дети Бхимы. И они тут же принялись за работу.
Он помолчал и добавил, глядя прямо на Катарину:
— Катарина. Ты сейчас похожа на личинку, которая живёт в животе своего отца. Ты пугаешь людей. Ты шипишь. Ты прячешься. Но на самом деле ты — навозный жук. Ты — будущее, которое твой отец носит в себе. Ты — та часть него, которая ещё способна катить шар. Он называет тебя дочерью, и это правда. Но я называю тебя сокровищем. Потому что из навоза, которым покрыл всех нас Нургл, только ты и твоя сестра можете вырастить что-то по-настоящему живое.
Он повернулся к Радомиру, и его голос стал тише, но твёрже:
— Твой Отец-Нургл говорит, что из гнили рождается жизнь. Но он никогда не говорит, какая именно жизнь. Ты можешь выращивать чуму, а можешь — любовь. Твои дочери всё ещё тебя любят. Это видно. Даже сейчас, когда они стали личинками, они не уходят. Они держатся за тебя. И если ты, Радомир, сумеешь увидеть в них не просто личинок, а навозных жуков, катящих шары к свету, — тогда, возможно, ты ещё не совсем потерян. Даже Нургл не запрещает любить. Он просто забыл, что это такое. Напомни ему.
Он низко поклонился личинке и тихо добавил:
— Катарина, дитя. Если когда-нибудь ты захочешь послушать ещё одну сказку, я буду рядом. Даже если твой отец прикажет Титану сожрать меня. Я всё равно приду и расскажу тебе про муравья, который победил слона. А пока — живи. Расти. Кати свой шар. Мир нуждается в навозных жуках не меньше, чем в героях.
Когда стихли последние смешки после истории про навозного жука, Гахатма Манди поднялся, размял затёкшие колени и повернулся к тому, кого боялся весь Совет. К чумному трутню. Титан нависал над залом подобно ожившей осадной башне — его фасеточные глаза равнодушно скользили по людям, жвала лениво перемалывали воздух, а от тела исходил такой смрад, что даже факелы коптили сильнее обычного.
— А теперь — история для тебя, Титан. Ты, наверное, думаешь, что я предложу тебе метафору про бабочку. Про гусеницу, которая становится прекрасным созданием. Нет. Ты не бабочка. Ты — чумной трутень. И я уважаю тебя таким, какой ты есть. Поэтому я расскажу тебе историю про муху. Не про обычную муху — про Муху с большой буквы. Про Царицу Мух.
Он снова сел на пол, и на сей раз его лицо осветилось особой, озорной улыбкой — такой, какая бывает у стариков, вспоминающих самые нелепые приключения своей молодости.
— В моём ашраме, в Инде, была одна муха. Не простая муха — огромная, размером с мой большой палец, с изумрудным брюхом и крыльями, которые гудели, как боевой барабан. Ученики прозвали её Рани — Царица. Она появлялась каждое утро, ровно в час медитации, садилась мне на лысину и начинала жужжать. Не просто жужжать — она выводила такие рулады, что даже птицы за окном замолкали, уступая ей сцену.
По залу пронёсся смешок. Казначей Сергеев прыснул в кулак.
— Мои ученики пытались прогнать Рани. Они махали пальмовыми листьями, брызгали водой, даже принесли хамелеона — в надежде, что он её съест. Хамелеон, увидев Рани, посерел от ужаса и убежал. Тогда ученики сказали: «Учитель, эта муха мешает тебе медитировать. Позволь нам убить её». А я ответил: «Зачем? Она не мешает. Она помогает. Она — мой маленький храмовый колокол. Когда вы слышите колокол, вы тоже хотите его убить?»
Гахатма сложил ладони и продолжил — голос его стал мягче:
— Однажды я заболел. Сильно заболел. У меня была лихорадка, я лежал в постели и не мог даже говорить. Ученики суетились, прикладывали к моему лбу мокрые тряпки, но ничего не помогало. И тогда прилетела Рани. Она села не на лысину — на мою руку. И замерла. Не жужжала, не гудела, не шевелилась. Просто сидела и смотрела на меня своими огромными фасеточными глазами. Ученики хотели её согнать, но я жестом остановил их. И знаешь, что случилось? Через час лихорадка спала. Через два — я смог сесть. А к вечеру я уже читал Бхагавад-гиту вслух, а Рани сидела у меня на плече и тихо жужжала, словно мурлыкала.
Он перевёл взгляд на Титана, и голос его стал ещё тише:
— С тех пор я понял: мухи — не просто насекомые. Они — вестники. Они приходят туда, где есть жизнь — или смерть. Они не различают добро и зло. Они просто делают свою работу. Нургл, Отец твоего хозяина, создал мух как символ Чумы. Но даже Чума — это часть Истины. Она убирает слабое, чтобы освободить место для сильного. Она — не зло. Она — инструмент. И ты, Титан, — самый большой инструмент из всех.
Он чуть наклонился вперёд и заговорил почти шёпотом, обращаясь прямо к фасеточным глазам:
— Ты, Титан, — самая большая муха из всех, кого я видел. Ты пугаешь людей. Ты жужжишь так, что дрожат стены. Ты ешь тех, кто сердит твоего хозяина. Но я смотрю на тебя и вижу не чудовище. Я вижу Рани. Только очень-очень большую. И я спрашиваю тебя: если бы ты мог выбрать, кем быть, — ты бы выбрал быть чумным трутнем? Или ты бы выбрал сидеть на чьей-нибудь руке, принося исцеление? Я не знаю, можешь ли ты выбирать. Но я знаю, что внутри тебя, под всем этим хитином и гнилью, есть то же самое, что было в той маленькой мухе: искра Жизни. И я люблю тебя, Титан. Не потому, что ты хороший. А потому, что ты живой.
Он помолчал и закончил с улыбкой:
— А мораль для твоего хозяина такова: если муха может принести исцеление, то чумной трутень — тем более. Просто ты ещё не пробовал. Может быть, однажды, когда ты перестанешь есть людей, мы с тобой вместе помедитируем. Я посижу у тебя под крылом, а ты пожужжишь мне мантры. Договорились?
Зал разразился смехом — сдавленным, нервным, но смехом. Казначей хохотал, не прячась за счёты. Атаман утирал усы. Даже чекист позволил себе короткий, сухой смешок. Титан, огромный чумной трутень, наклонил голову набок и издал низкое, вопросительное гудение — словно действительно обдумывал услышанное.
Теперь Манди встал прямо напротив кресла Радомира, опираясь на бамбуковый посох, и заговорил так, словно весь Совет исчез, а остались только они двое — древний старик и падший княжич.
— Радомир. Ты сказал: не пытайся учить меня, не пытайся обращать. Я и не буду. Я просто расскажу тебе историю. Про одного чемпиона Нургла. Он был не совсем ты. Но и не совсем не ты.
Он обвёл зал взглядом и начал:
— Жил-был на свете — хотя «жил» не совсем верное слово — один могучий слуга Дедушки Нургла. Он был здоровенным, с рогами, с когтями, с такой харизмой, что даже чумные мухи падали в обморок. И было у него всё: слава, сила, легион, трутень размером с крепость и две любимые дочери. Но вот с чего-то вдруг заскучал он. Сидел на своём гниющем троне, чистил шестопёр и думал: «Эх, что-то пресно». И решил он пойти к самому Нурглу, чтобы попросить три дара.
Радомир фыркнул, но промолчал. Гахатма продолжал:
— А Нургл загадочно ответил: «Я пошлю тебе трёх духов, сынок. Только не пугайся, они не страшные — они просто немножко гнилые». И послал. Первый дух явился в полночь. Он выглядел как помесь жабы, белки и варёного яйца. Звали его Слизень, и он отвечал за прошлое.
По залу прокатился смешок.
— Слизень икнул, схватил чемпиона за коготь и потащил сквозь время. И видит чемпион: осаждённый замок. Мороз. Снег. Юный княжич, весь в крови, прижимает к груди женщину. Его жену. А рядом две маленькие девочки — Мирослава и Катарина — играют с деревянными лошадками. И чемпион смотрит на это и понимает: это он сам. Только ещё не чемпион. Ещё человек. Ещё любящий. Ещё живой. И Слизень тоненьким голоском пищит: «Смотри, хозяин, какая прелесть! Они ещё не гниют! Как думаешь, если бы ты тогда остался человеком, они бы сейчас играли не с гнилью, а с чем-нибудь получше? С куклами, например?» Чемпион хотел прихлопнуть духа, но рука прошла сквозь слизь.
Гахатма изобразил жест прихлопывания, и несколько стражников сдавленно хихикнули.
— Второй дух явился на следующую ночь. Его звали Пузырь, и он отвечал за настоящее. Пузырь оказался ещё нелепее: он всё время надувался, лопался и снова надувался, отчего разговор шёл с перерывами на хлопки. Пузырь показал чемпиону Ледоград. Тёплый, живой, ещё не разорённый. Рынок. Дети бегают. Женщина продаёт пироги. А потом — тот же город тридцать лет спустя. Серый, мёртвый. И в пустом зале — наместник Морозов, который не спит третью ночь, глядя в бумаги. Пузырь лопнул и прошептал: «Видишь? Вот что ты сделал. Только не вини меня — вини свою ненависть». Чемпион зарычал, но Пузырь уже снова надулся и лопнул от смеха.
Атаман Яргужинский хмыкнул. Морозов опустил глаза.
— Третий дух явился на третью ночь. Его звали Дед Плесень, и он отвечал за будущее. Это был самый страшный дух — потому что он совсем не выглядел страшно. Он выглядел как уставший, сгорбленный старик с посохом. И знаете, кого он напоминал? Меня.
Гахатма чуть поклонился, и зал снова загудел смехом.
— Дед Плесень показал чемпиону два возможных будущих. Первое: легион стоит у ворот. Титан жрёт всех подряд. Слава, чума, величие. Но дочери — Мирослава и Катарина — лежат в углу тронного зала, истончившиеся, почти не шевелящиеся. Чемпион подходит к ним и слышит, как Мирослава шепчет Катарине: «Папа больше не смеётся. Он только рычит. Мне страшно». И чемпион понимает: его любовь к дочерям — последнее, что осталось от человека. Но и она умирает, потому что он кормит их только гнилью. Второе будущее Дед Плесень показал молча. Просто открыл дверь. За дверью был свет. И запах мангового дерева. И кто-то смеялся — не глумливо, а тепло.
Гахатма сделал паузу и посмотрел прямо в глаза Радомира:
— Чемпион закричал: «Это ложь! Нургл не даёт света!» А Дед Плесень ответил: «Нургл — это цикл, сынок. Цикл включает в себя всё — даже то, о чём ты забыл. Свет не уничтожает гниль. Он просто даёт ей выбор: остаться гнилью или стать удобрением для чего-то нового. Ты — не просто чемпион. Ты — садовник. Что ты вырастишь?»
Зал замер. Радомир не дышал.
— И тогда чемпион проснулся. Он лежал в своём кресле, в том самом зале, где мы сейчас сидим. Вокруг были его враги. Его бывшие подданные. Его дочери-личники. И он понял: это был не сон. Это был дар. Три дара Нургла: прошлое, чтобы помнить, настоящее, чтобы видеть, будущее, чтобы выбирать. И он засмеялся — не злым смехом, а так, как смеются над хорошей шуткой. Потому что понял: даже Чума не отменяет свободы. Даже гниль может передумать.
Гахатма поклонился Радомиру — низко, уважительно.
— Я не знаю, чем закончится твоя история, Радомир. Ты не тот чемпион из сказки. Ты — реальный. И выбор перед тобой стоит прямо сейчас. Но я хочу, чтобы ты знал: я видел много чемпионов. Много богов. Много гнили. Но я никогда не встречал того, кто разучился бы любить полностью. Даже ты. Особенно ты.
— Так что, когда ты будешь смеяться надо мной и моими историями, помни: где-то в будущем Дед Плесень уже открывает дверь. Что будет за ней — решать тебе.
Он развернулся к Совету и сложил ладони.
— Мои истории окончены. Я рассказал их Мирославе, Катарине, Титану и Радомиру. Пусть они отзовутся так, как сочтёт нужным Истина. А теперь суди меня, чемпион. Или отпусти. Я в твоей власти. Но помни: я всё ещё люблю тебя. Даже если ты прикажешь Титану меня сожрать. Потому что любовь не зависит от того, любят ли в ответ. Она просто есть…
Беспощадное Воинство
Снежана выходит в бойцовский круг против Радомира — хрупкая женщина, против чудовищного Воителя.
— Ну так что, ты уже приготовила свою историю жрица? Сможешь повеселить меня, или просто сдашься в слезах? — смеется над ней Радомир.
— Отчего де ты считаешь, что безоружна я? Ты хочешь истории, так изволь её выслушать, но я помню твои условия. Я пришла сюда для битвы, но не меч или топор будет оружием моим, но самое верное, надежное, что есть у матери-земли. Её дети.
Снежана приседает и касается земли в круга, её глаза светятся внутренним огнем, губы шепчут молитвы — она взывает к Саляк. И из точки прикосновения вверх пробивается луч ясного света! Как будто из под земли вырастает фигура кислевского богатыря — остроконечный шлем, чешуйчатая броня, узорный щит и булава, почти такая же как у нурглита. Но не просто призрак — глаза воителя устремлены прямо на Радомира и в них видна, не тень, но пламя живых эмоций. И Радомир явно узнал этого духа:
— Тимофей!? Но ты же давно… — призрак не дает ему договорить. С нечеловеческой скоростью он налетает на Радомира, без слов, лишь шелестом ветра. Но его удары полны совершенно не призрачной силы! Поначалу опешивший Радомир был потеснен, но уже оправился, бой идет на равных Дары бога Чумы, против праведной ярости призрака-мертвеца. Лишь Снежана стоит в круге но за пределами боя, и медленно роняя слова говорит:
— Вот твоя история Радомир. О Воителе сражавшемся за свою веру, но волей случая потерявший в бою память. Лишенный её, он попал в обычную станицу. Люди которые жили там были добры и приветливы, несмотря на свой суровый край, они приняли чужака, отнеслись с пониманием к его недугу. И там Беспамятный воитель смог вкусить другой жизни — тихой, спокойной, мирной. С другими угрозами, где его жизни грозили не клинки врагов, но голод и холод, с другими трудностями, где его жизнь зависела от честного труда, а не мастерства убийства. И ему нравилась это тишина… и покой который дарила ему эта земля. Пока однажды на деревню не напали враги. Злые и темные люди, пришедшие по своей жажде наживы. И тогда Воитель взял в руки топор — не оружие а инструмент, и вышел против них, что бы защитить то что полюбил. Но какова ирония? Никто не стал с ним сражаться. Захватчики упали перед ним на колени, признав в нем, своего пропавшего лидера! Потеря памяти сыграла с ним шутку судьбы — да, он был Воителем, но не защитником, а завоевателем. Не мир он защищал, а угождал своей жажде. Что бы отвратить беду от полюбившихся ему людей он ушел с налетчиками, снова стал их командиром, но больше не испытывал своей старой тяги к сражениям. Он задался вопросом, о природе его целей, что на самом деле ему любо, в чем его долг? И нашел ответ. Он не стал изменять своей природе — руки привыкшие рубить, колоть, он остался в своем новообретенном старом мире ради сражений. Но теперь, он искал лишь достойных противников. Он сражался с защитниками порядка, но лишь для того что бы те не забывали, каково это держать меч, защищать то что любо. Ведь без захватчика нет и защитника, без угрозы хаоса, не может быть порядка — ведь он сам расколет себя на недостающую половину. И точно так же хаос не способен существовать сам по себе — без цели. Он сам создаст порядок который будет стремится разрушить. И над всем этим оказалось видение человека. Видение того, кто захотел выйти испорочного круга, своим путем. Странная история. В чем то глупая, в чем то благородная. Правда или вымысел, кому знать дано?
— Заткнись ведьма! Призываешь мертвецов на свою защиту!? Рассказываешь глупые байки.. Это не бой, это цирк! — Радомир явно задет и своим противником которого он когда то знал, и рассказом Снежаны. Его чувства, это сложная смесь гнева, уязвленной почти мертвой совести, своего извращенного понятия чести. Он продолжает биться с призрачным богатырем, но удары того становятся все медленнее, он переходит в защиту. Кажется он даже не пытался сразить Радомира, но все его удары были невысказанными словами: замах это упрек, защита это прощение. Это был самый странный бессловесный разговор между двумя воинами, мертвым и оскверненным. Наконец Призрачный богатырь разрывает дистанцию. Они с Радомиром больше не нападают друг на друга, лишь смотрят. Разговор завершен… Богатырь поворачивается к Снежане, и та молча, скорбно кивает ему. Его долг исполнен, он может обрести покой. И после этого — призрак рассеивается. Но не рассеивается злоба Радомира:
— Выставила вместо себя другого, дала мне бой.. Но что же ты сама, жрица!? Ты же говрила что здесь для сражения!? НУ тогда и не жди что я подобно этим глупцам вокруг, буду страшится поднять руку!
Один единственный удар намеревается нанести Радомир Снежане — большего для её хрупкой. незащищенной фигуры и не потребуется. Страшный шестпер взлетает вверх, чемпион Нургла горой нависает над жрицей Саляк… Но Снежана не уклоняется! Она просто вскидывает вверх руку, её глаза светятся, а ноги кажется оплелись призрачными корнями, и она… Ловит удар шестопера голой рукой!
Вспышка! Зал, собрание, остальные претенденты, даже сам Радомир ошеломленно смотрят как простая женщина, не воин, смогла остановить удар своей ладонью. Её рука сжимает навершие, как будто это был не страшный замах, а просто легкое касание.
— Я никогда не подниму руку на детей Кислева, Радомир. И Саляк этого не позволит. Но я никогда не была беззащитна — ты дал волю своей темной ярости — злобы, что породил в тебе Хаос. И этому я противостоять могу. От этого воля Саляк защищает и меня, и всех кто в неё верит — поэтому она дала мне силу удержать твой удар. Что же… бой окончен. Нам больше нечего сказать друг другу.
И Снежана, смиренно выходит из бойцовского круга.
- Читать сайт без рекламы (реклама включена только для гостей).
- Читать сайт без принудительного кэширования страниц (режим задержки включён только для гостей).
- Оставлять комментарии, открывать темы на форуме и создавать собственные посты.
- Оценивать комментарии и контент других участников.
- Понимать, какие темы и комментарии вы уже прочитали, а какие нет.
Вы можете зарегистрироваться или войти.