[ФРИ] Последний Герой (DeepSeek)

Бенджамин сидел на холодной земле развилки, прислонившись спиной к замшелому валуну, и ждал. Рядом, опираясь на костыль, молча смотрела в темноту Мельфина. Её глаза, в которых еще недавно плясали розовые искры, сейчас были тусклы и пусты — она знала больше, чем говорила, и это знание давило на неё тяжким грузом. Где-то там, в чреве проклятого храма, перестал существовать Густав Кляйнер. Моряк не мог знать этого наверняка, но многолетнее чутьё, выкованное штормами и абордажами, кричало ему: маг не вернётся. Скорее всего, ящеролюды принесли его в жертву своим древним богам, а кости уже обгладывают в тёмных залах. Он мысленно попрощался с юным астромантом, вознеся короткую, почти беззвучную молитву Морру — первую за многие годы. И пожалел лишь об одном: что так и не успел сказать «спасибо» за то, что тот спас ему жизнь там, у алтаря.

Когда из мрака вынырнул Томаш с охапкой светящихся грибов и рассказом о странной поляне — о нетронутых плодах, о гробовой тишине, о гудении, похожем на дыхание спящего великана, — Коттон нахмурился. В его памяти всплыли картинки детства: болота, багульник, сладковатый дурман, от которого люди засыпали навсегда. Он резко скрестил руки под подбородком, оскалился и закатил глаза — жест, означавший череп с костями. «Смертельная ловушка». Томаш, перехватив его взгляд, только кивнул. Спорить было не о чем. Оставался один путь — ущелье. Коттон поднялся, чувствуя, как ноют рёбра и саднит обожжённая грудь, помог встать Мельфине, и трое молча двинулись к зловонному провалу, разгоняя предрассветный мрак призрачным голубым светом грибов.

У входа в ущелье они замерли, вглядываясь в чернильную тьму. Свет грибов выхватывал из мрака неровные, покрытые слизью стены, с которых свисали кожистые мешки — десятки, может быть, сотни. Вблизи стало видно, что мешки эти не просто коконы: они были сшиты из обрывков шкур, обмотаны сухожилиями и украшены осколками костей. Некоторые слабо подрагивали, но не от жизни внутри, а от сквозняка, гулявшего по расщелине. Сверху, с невидимых выступов, срывались тяжёлые капли, и звук их падения эхом разносился по каменному коридору. Но самих тварей не было. Ни шороха перепонок, ни писка, ни влажного чавканья. Ночные охотники покинули логово. Удача, впервые за эти бесконечные дни, повернулась к выжившим лицом.

Бенджамин стиснул зубы и первым шагнул в пасть ущелья. В правой руке он сжимал рунный меч — клинок, всё ещё хранивший тепло мёртвого эльфа. В левой — флягу с запертой молнией, пульсирующую в такт его сердцу. Под ногами захрустели кости. Не единичные — сплошной ковёр из мелких, хрупких останков, устилавший пол на много дюймов в глубину. Черепа грызунов и мелких рептилий, раздробленные трубчатые кости, фрагменты панцирей — всё это перемешалось в чудовищную мозаику, спрессованную временем и помётом. Каждый шаг отдавался мерзким, чавкающим хрустом, и звук этот, многократно усиленный эхом, казался грохотом.

Запах обрушился на них, словно кулак. Аммиачная вонь застарелой мочи смешивалась со сладковатым смрадом разлагающейся плоти и едкой горечью помёта летучих тварей. Он был настолько плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. Воздух выжигал лёгкие, слёзы текли из глаз, а горло сжималось в рвотных спазмах. Мельфина закашлялась, прижимая ко рту край своей изорванной мантии, но ткань почти не спасала. Томаш, согнувшись, сплюнул густую слюну и, матерясь сквозь зубы, продолжил идти, опираясь на гарпун. Каждый вдох был пыткой, и каждый выдох, казалось, оставлял в лёгких ядовитый осадок.

Они шли, прижимаясь друг к другу, словно испуганные дети. Голубоватый свет грибов выхватывал из темноты то оскаленную пасть звериного черепа, вросшего в стену, то длинные борозды от когтей, оставленные на камне, то ржавые пятна — кровь? или что-то похуже? Мельфина споткнулась о крупную кость, вскрикнула, и Бенджамин едва успел подхватить её, не дав рухнуть лицом в костяную крошку. Томаш то и дело оглядывался, ожидая услышать хлопанье перепонок, но тишина была почти абсолютной. Лишь капли, срывающиеся со сталактитов, отбивали неровный ритм, да хруст костей под ногами звучал зловещим аккомпанементом. Казалось, ущелье само дышало вокруг них — тяжёлым, смрадным дыханием хищника, временно покинувшего логово.

Когда они наконец вышли из ущелья, Бенджамин едва не упал на колени. Рассвет уже занялся над горизонтом, окрашивая небо в нежные розовые и золотые тона, и этот свет после кромешной тьмы показался ослепительным, почти божественным. Они выбрались на открытое пространство — небольшую каменистую площадку, за которой снова начинались джунгли. Воздух здесь был чистым, прохладным, напоённым запахами влажной земли и цветущих лиан. После смрада ущелья он казался слаще самого дорогого вина. Трое стояли, жадно глотая его, кашляя и отплёвываясь, и смотрели, как солнце медленно поднимается над кронами. Позади осталась смрадная тьма и проклятый храм. Впереди, теперь уже совсем близко, снова был виден дым. Тот самый, что вёл их все эти дни. Дым, ставший последней надеждой.

Глава VII «Ночь Жреца» завершена. Трое выживших пересекли ущелье, оставив позади храм, смерть Густава и бесконечную череду ужасов. Впереди — дым, обещающий людей или нечто иное. У них есть оружие, светящиеся грибы, несколько плодов и негасимая воля к жизни. Из шестерых осталось трое. Но путь ещё не окончен.

Рассвет разливался над джунглями, словно расплавленное золото. Солнце, только-только оторвавшееся от горизонта, окрашивало небо в нежные розовые, персиковые и бледно-лиловые тона, прогоняя остатки ночного мрака. Воздух, ещё прохладный и влажный после ночи, был напоён ароматами цветущих орхидей, влажной земли и далёкого моря. Позади, в тени скал, чернел провал ущелья — теперь он казался почти нереальным, словно ворота в иной, кошмарный мир, которые им удалось запереть за собой. Трое стояли на небольшой каменистой площадке, поросшей мягким мхом и редкими папоротниками, и смотрели вперёд, где джунгли расступались, открывая сразу несколько путей.

Дым, который вёл их последние дни, теперь был виден особенно ясно. Он поднимался где-то на севере, за широкой водной гладью, и казался тонкой серой нитью, связывающей землю и небо. Но чтобы достичь его, нужно было сделать выбор. Местность перед ними напоминала веер — несколько дорог расходились в разные стороны, и каждая обещала свои испытания и награды.

Солнце поднялось выше, и утренний туман начал медленно рассеиваться, открывая всё новые детали пейзажа. Воздух, напоённый ароматами цветов и влажной земли, был неподвижен, и только лёгкий ветерок с океана едва шевелил листья папоротников. Трое выживших всё ещё стояли на каменистой площадке, переводя взгляд с одного пути на другой, когда на фоне «Храмового Брода» — там, где над омутом нависал гигантский упавший ствол, — что-то изменилось. Из-за деревьев, со стороны противоположного берега, показалась фигура.

Человек шёл не спеша, но уверенно. Высокий, очень худой, он ступал босыми ногами по замшелому стволу с лёгкостью, говорившей о многолетней привычке. Его одежда — старая, выцветшая ряса, когда-то, возможно, тёмно-синяя, а теперь серо-голубая от времени и солнца, — была перехвачена простой верёвкой. Поверх рясы был накинут плащ, грубо сплетённый из пальмовых листьев, который шуршал при каждом движении. Голову незнакомца покрывала густая рыжеватая борода, аккуратно расчёсанная, а череп был выбрит наголо и блестел в лучах солнца. На шее, на простой верёвке, висел деревянный молот Зигмара — символ, знакомый каждому имперцу. В правой руке он держал высокий посох с навершием в виде птицы, вырезанной из тёмного дерева. За спиной у него был заплечный мешок, а на поясе — небольшой нож в кожаных ножнах, явно предназначенный не для боя, а для сбора трав.

Незнакомец остановился на середине ствола, не доходя до берега, где стояли выжившие, и поднял руку в приветственном жесте. Он не кричал, не махал оружием — просто стоял и ждал, давая себя рассмотреть. Его лицо, аскетичное, с глубоко посаженными голубыми глазами, излучало спокойствие и… печаль? Сострадание? Трудно было сказать. Но в его позе не было угрозы. Только терпеливое ожидание.

— Да пребудет с вами Зигмар, — произнёс он наконец. Голос его был тихим и мягким, с лёгким рейкландским акцентом. — Я не враг вам. Меня зовут Аваллон. Я живу здесь неподалёку. — Он указал посохом куда-то за «Храмовый Брод», в сторону долины. — Вы выглядите так, словно прошли через все круги ада. Если вам нужна помощь — еда, вода, кров, лекарства, — я могу предложить всё это. Моя часовня — в часе ходьбы отсюда, в тихой долине. Там безопасно. Там можно отдохнуть.

Он сделал паузу, давая словам осесть, и добавил, чуть склонив голову:
— Я понимаю, что незнакомец в джунглях вызывает подозрения. Вы вправе не доверять мне. Я готов ответить на любые ваши вопросы — здесь, на расстоянии, если вам так будет спокойнее. Я не причиню вам вреда. Клянусь молотом Зигмара, который ношу, и обетом, который всё ещё держу. Я здесь, чтобы помогать.

Он замолчал, опираясь на посох, и его голубые глаза внимательно изучали каждого из троих — израненную женщину с костылём, хмурого мужчину с гарпуном и обожжённого моряка, сжимающего рунный меч. Он видел их страдания и, казалось, искренне сочувствовал.

Солнце поднялось выше, заливая долину мягким утренним светом. Туман над омутом почти рассеялся, и теперь «Храмовый Брод» — упавший гигантский ствол, обросший мхом и лишайником, — был виден во всех деталях. На его середине, не делая лишних шагов, стоял человек. Высокий, худой, в выцветшей рясе и плаще из пальмовых листьев. Его босые ноги уверенно стояли на шершавой коре, а посох с навершием в виде птицы был воткнут в мох рядом. Он не приближался, не делал резких движений. Он просто ждал.

Томаш, Бенджамин и Мельфина переглянулись. Каждый из них понимал: это может быть ловушкой. Слишком много раз за последние дни надежда оборачивалась смертью. Но этот человек не был похож ни на норскийского налётчика, ни на ящеролюда, ни на безумного мага. Он говорил на чистом рейкшпиле, с акцентом, который Томаш — сам выходец из Аверланда — узнал без труда. Он носил молот Зигмара. Он предлагал еду, кров и помощь. И он знал дорогу к «Новой Надежде».

С другой стороны, идти за незнакомцем вглубь джунглей, в его «часовню», означало довериться человеку, которого они видели впервые. Это мог быть отшельник. Мог быть безумцем. Мог быть кем угодно. Группа могла расспросить его, проверить его слова, потребовать доказательств. Могла просто развернуться и уйти к реке, к плато гейзеров или к океану. Решение нужно было принимать здесь и сейчас.

Томаш, перед тобой стоит человек в рясе с молотом Зигмара на груди. Он говорит на твоём языке, предлагает еду, кров и лекарства — именно то, в чём вы отчаянно нуждаетесь. Он утверждает, что знает дорогу к «Новой Надежде», и готов сопроводить вас туда после ночлега в его часовне. Он держится на расстоянии, не угрожает, отвечает на вопросы. Но ты помнишь: Безна тоже пытался говорить с незнакомцами, и это стоило ему жизни. Ты — прагматик. Ты не привык доверять людям, тем более — отшельникам в джунглях. Что ты предпримешь?