[ФРИ] Земля чумного изобилия (Qwen)

Нехаосит,

Афанасий лежал на дне тряской телеги, прикованный к грубо обструганным доскам, и перед его воспалёнными глазами проплывали не тучи, а лица. Сначала — мать, склонившаяся над колыбелью в прокуренной избе под Праагом; её руки пахли ржаным хлебом и дымом, а голос, тихий и тёплый, напевал старую колыбельную о медведе, что бродит по северным лесам и охраняет сны детей. Потом — отец, суровый, с чёрными от кузнечной копоти ладонями, учивший его держать топор, когда Афанасий ещё не доставал до стола. Отец говорил: «Земля наша сурова, сын. Но суровее земли — только те, кто хочет её отнять. Запомни: Хаос не дремлет. Он приходит не как огонь, а как сладкий шёпот, обещающий покой. Не верь ему. Верь только стали, крови и Урсуну». Афанасий был тогда мальчишкой и не понимал, о чём говорит отец. Теперь, спустя десятилетия, он понимал каждое слово.

Перед ним проносилась вся жизнь, как сухой хворост, вспыхивающий в костре. Зимние походы, когда дыхание замерзало на усах, а ноги превращались в ледяные обрубки. Жаркие стычки с норскийскими псами, когда топор выскальзывал из окровавленных пальцев, а вокруг были только крики, ржание лошадей и запах горящей плоти. Первая присяга перед строем, первый убитый враг, первый погибший друг. Он вспоминал лица тех, кто стоял с ним плечом к плечу: безусый стрелец Васька, что смеялся перед каждым боем и погиб с улыбкой, пронзённый копьём; старый десятник Гнат, учивший его не бояться темноты; сотник Богуслав, что принял его в ополчение и сказал: «Здесь не за славу дерутся, парень. Здесь за то, чтобы твои дети не увидели того, что видел я». Все они были мертвы. Все до единого.

А потом — самое страшное. Он вспомнил свою станицу, сожжённую дотла за одну ночь. Вспомнил, как бежал по пеплу, зовя жену, сыновей, родителей, и находил только обугленные тела, скрюченные в последней мольбе. Вспомнил, как упал на колени и выл, как раненый зверь, потому что не мог их защитить. Его отряд, попавший в засаду, был вырезан до последнего человека, а сам он, раненый, лежал под телами товарищей, слушая, как добивают раненых. Он слышал их хрипы, их мольбы, их последние слова. И он ничего не мог сделать. Тогда он впервые почувствовал, как что-то внутри него сломалось. Но он выжил. Выжил, чтобы снова сражаться. Потому что нельзя было иначе.

Теперь, в этом плену, когда язвы на теле сочились чёрной жижей, а кашель раздирал горло до крови, чужой шёпот снова попытался проникнуть в его разум. Липкий, сладкий, как гнилой мёд, он обещал избавление от мук, силу, покой, возвращение утраченных лет. Он нашёптывал, что можно сдаться, что всё кончено, что Ледоград пал, а Кислев обречён. Афанасий почувствовал, как его разум заволакивает тёплым туманом, как боль отступает, уступая место блаженной пустоте. Ещё мгновение — и он бы поддался.

Но в этот самый миг перед его внутренним взором встали лица. Не те, что мучили его во сне, а живые, яростные лица кислевитов, что сражались рядом с ним в Прааге, в Эренграде, на заснеженных перевалах. Он вспомнил, как они пели боевые песни, как смеялись над смертью, как шли вперёд, даже когда надежды не было. Он вспомнил их кровь на снегу — красную, горячую, живую. И тогда он понял: он не имеет права сдаться. Ради них. Ради тех, кто ещё жив. Ради самого Кислева.

— Изыди, гниль, — прорычал Афанасий, раздирая пересохшее горло. — Я не твой. Я — сын Урсуна.

Он собрал последние силы — те, что ещё теплились под грудой боли и отчаяния, — и обратился к богу, который слышал его всегда. Не в храме, не с коленопреклонением, а так, как молились его предки: из самого нутра, сквозь боль, кровь и ярость. «Отец Медведь, дай мне силы. Не для мести — для правды. Не для себя — для земли, которую ты дал нам. Если я чист перед тобой, останови эту нечисть. Пробуди сердца кислевитов, дай им увидеть, кто друг, а кто враг».

И словно в ответ из глубины его существа поднялась волна упрямой, ледяной воли — не той, что даровала скверна, а той, что закалялась десятилетиями службы. Афанасий с трудом, но решительно сел. Верёвки, врезавшиеся в запястья, натянулись, но он не остановился. Он дёрнул их с такой силой, что, казалось, кости хрустнули. И они лопнули, словно гнилые нити. Стражники, ехавшие рядом, обернулись на звук, но Афанасий уже поднимался в полный рост, возвышаясь над телегой. Его лицо было бледным, покрытым испариной, язвы сочились, но глаза горели таким огнём, какого не видывали и на поле боя.

Он сорвал с себя окровавленную рубаху, обнажив грудь и спину. На спине, от правой лопатки до поясницы, была вытатуирована чёрная медвежья лапа с когтями — знак, который он носил с тех пор, как впервые пролил кровь за Кислев. Этот знак ему выбил ещё старый сотник, сказав: «Носи его с честью. Урсун видит». Афанасий полоснул себя по ладони осколком сломанного дерева, торчавшего из телеги, и поднял руку, позволяя алой крови закапать на снег.

— Смотрите! — его голос, простуженный и сорванный, разнёсся над притихшим караваном. — Это кровь! Красная! Живая! Не чёрная гниль, не ихор демона! Я — Афанасий Васильевич Лоншанов, сотник Праагского ополчения, ветеран двадцати кампаний. Я видел, как горят наши станицы, как наши дети бегут от Хаоса, как наши братья гибнут под топорами норской. Я терял отца, мать, жену, сыновей, друзей — всех, кого любил. Думаете, я не знаю, что такое боль? Думаете, я продался бы тем, кто это сделал?

Он обвёл взглядом стражников, многих из которых уже начали окружать его, но не решались ударить. В их глазах было смятение, и Афанасий усилил натиск:

— Вы называете меня чумным псом? Вы думаете, что я пришёл вас убить? Да я всю жизнь вас защищал! Я стоял на стенах Праага, когда норскийские орды лезли через лёд! Я хоронил ваших отцов и братьев! Я делил с ними последний кусок хлеба и последнюю каплю воды! Я не предатель! Я — один из вас!

Он сделал шаг вперёд, и стражники отступили, не выдержав его взгляда.

— Этот караван отравлен. Ледоград пал. Князь Морозов мёртв, его княжество превратилось в чумной сад, и урожай, который вы везёте, — это не зерно, а проклятие. Вы сами уже под его властью — ваши движения одинаковы, ваши глаза пусты, вы не помните, как эти двое гонцов оказались среди вас. Проснитесь! Снимите пелену! Я не прошу пощады для себя — я прошу вас спасти Кислев, пока не поздно. Если вы убьёте меня, вы убьёте ещё одного солдата, но если вы довезёте этот груз до столицы, вы убьёте тысячи. Так сделайте же выбор, как подобает воинам, а не куклам в руках Нургла!

Он говорил, а небо тем временем начало меняться. Сначала лёгкий ветерок, едва коснувшийся верхушек деревьев, затем порывы, и вот уже с севера, со стороны диких лесов и высоких гор, налетела настоящая вьюга. Снег, мелкий и злой, закрутился вокруг каравана, словно сама зима поднялась на защиту. Ветер выл, как раненый зверь, и в этом вое слышалось нечто большее, чем просто непогода. Это был голос древней, неумолимой силы, что старше самих гор, что веками охраняла эти земли. Небо почернело, затянутое тучами, сквозь которые не пробивался ни единый луч. Мир вокруг побелел: сначала исчезли очертания дальних деревьев, затем растворились повозки впереди, и вскоре видимость упала до нескольких шагов. Снег бил в лицо, слепил, забивался под одежду, и казалось, что сам воздух превратился в ледяную крупу, режущую кожу.

Лошади тревожно заржали, почуяв надвигающийся ужас. Копыта заскользили по мгновенно обледеневшей дороге, упряжь натянулась, но повозки, словно схваченные невидимой рукой, начали вмерзать в землю. Колёса покрывались ледяной коркой, оси перестали вращаться, и весь караван, до этого неумолимо ползший к столице, застыл, будто его пригвоздили к этой проклятой земле. Земля под ногами задрожала, и откуда-то из глубин леса, раздирая вой ветра, донёсся чудовищный, низкий, утробный рёв — рёв разъярённого медведя, от которого кровь стыла в жилах. Этот рёв не был звериным; он звучал прямо в грудной клетке каждого человека, в самой глубине костей, в каждом ударе сердца. Он пробуждал нечто древнее, родовое, что заставляло вспомнить, кто они такие и чьи они дети. Казалось, сама земля Кислева отозвалась на этот рёв, и каждая замёрзшая травинка, каждая ледяная ветка вторила ему, усиливая и разнося этот звук всё дальше и дальше.

Буря обрушилась на караван с яростью, которой не могли противостоять ни люди, ни кони, ни сама скверна. Ледяной ветер пробирался под доспехи, выбивал из рук оружие, сбивал с ног, но он не убивал — он очищал. Снег падал на гнойные повязки, на лица, на заражённые телеги, и с каждым порывом наваждение, державшее стражу, таяло. Ледяная корка, нарастая на повозках, на упряжи, на оружии, приковывала караван к земле, делая любое движение невозможным. Костры, разведённые на привале, гасли одно за другим, не в силах бороться с божественным холодом. Факелы, воткнутые в снег, превращались в ледяные сосульки. Даже дыхание застывало в воздухе, оседая инеем на бородах и ресницах.

А рёв всё нарастал. Он уже не приходил откуда-то извне — он рождался внутри каждого, в самом сердце, в самой крови. Он выбивал из лёгких воздух, заставлял зубы стучать, а глаза — наполняться слезами, которые мгновенно замерзали на щеках. Это был не просто звук. Это был призыв. Призыв вспомнить, что они — кислевиты. Что их дом — не тёплые комнаты и богатые караваны, а суровая, ледяная земля, где выживают только те, кто верен своим корням. И что есть вещи, которые не продаются и не покупаются: честь, вера и любовь к Родине. С каждым ударом этого невидимого колокола пелена спадала с глаз стражников. Их пустые, кукольные лица начинали искажаться — сначала ужасом, затем пониманием, и, наконец, стыдом. Они смотрели на свои руки, на оружие, на телеги, и видели то, что раньше было скрыто: чёрные прожилки на досках, сладковатый запах, исходящий от тюков, и собственные одинаковые движения. И им становилось страшно.

Афанасий стоял посреди этого хаоса, обессиленный, но не сломленный. Его рука всё ещё была поднята, кровь стекала по запястью, а на губах, обветренных и разбитых, дрожала горькая улыбка. Он сделал то, что должен был сделать. Теперь всё зависело от того, проснутся ли окончательно его соотечественники. Урсун услышал. Остальное — за людьми.

…

Афанасий кашлянул, сплюнул чёрную кровь и заговорил, обращаясь ко всем, кто мог слышать. Его голос, сорванный и хриплый, звучал, однако, с неожиданной ясностью, словно сам воздух помогал нести слова к каждому уху.
— Вы меня знаете! Не по имени, так по слухам, не по слухам, так по духу! Я — Афанасий Лоншанов! Тот самый, что стоял плечом к плечу с вашим князем Морозовым, когда его ещё не звали князем, а просто Стёпкой из-под Ледограда! Мы вместе рубили норских в кампании у переправы через Урск! Там, где лёд трещал под копытами, а вода была красной от крови! Морозов всегда говорил: «Если Лоншанов рядом — значит, тыл прикрыт». И не было случая, чтобы я подвёл!

Он обвёл взглядом стражников, уже начавших подходить ближе, но всё ещё державших оружие наготове.
— Мы с ним прошли не одну войну! В сезон Белого Волка, когда Хаос двинулся на наши земли, мы держали оборону у Висловских бродов! Три дня и три ночи мы не спали, отбивая атаки! Я был ранен, но не ушёл! Морозов сам перевязал мне плечо и сказал: «Держись, брат, Кислев таких не забывает». А потом мы вместе ходили в горы Клыка, выкуривать тех, кто присягнул Тёмным Богам! Я видел, как Морозов рубил их, и он видел, как я держал строй! Это не слова! Это кровь, пролитая за вас и за эту землю!

Афанасий пошатнулся, но устоял, вцепившись в борт телеги. Он сорвал с шеи пустую верёвку, на которой раньше висел гномий кулон, и потряс ею в воздухе.
— У меня отняли Рунический кулон Карака Норна! Его дал мне гномий тан в благодарность за спасение его жизни! Я не вор, не колдун, не слуга Хаоса! Я ношу этот кулон уже много лет, и он ни разу не подвёл меня! Верните его — и вы увидите, что он чист, как чист и я! Это гномья работа, а гномы не якшаются с Нурглом!

Он перевёл дыхание и указал на телегу, где лежал связанный Эйнар, находившийся в полузабытье.
— А этот человек — не враг! Это Эйнар Скраймирссон, шаман племени Бьёрлингов, что пришёл сюда не для войны, а для искупления! Да, он норсец! Но он с самого начала сражался рядом с нами против скверны! Это он вытаскивал нас из чумных трясин, это он жёг заразу своим огнём, это он варил обереги, которые защищали наших людей! Его печать племени — не проклятие, а знак чести! Нургл забрал у него всё: силы, здоровье, покой! Но он не сдался! Он до сих пор борется с Вороном, даже когда тот нашёптывает ему в самое ухо!

Афанасий сделал шаг вперёд, и его голос дрогнул от сдерживаемой ярости.
— Вы хотите наказать нас? За что? За то, что мы пытались остановить этот проклятый караван? За то, что не побоялись въехать в самое пекло, чтобы спасти вас? За то, что нас самих скверна жрёт изнутри, а мы всё ещё стоим и говорим с вами?! Да если бы мы были врагами, мы бы не стали ждать, пока вы нас свяжете! Мы бы напали ночью, перебили бы вас, спящих, и сожгли бы этот обоз к чертям! Но мы пришли не убивать! Мы пришли предупредить!

Он указал на повозки, заваленные снегом и льдом.
— Этот урожай отравлен! Я сам видел, как люди, отведавшие этих плодов, умирали и превращались в чёрные цветы! Морозов мёртв! Ледоград пал! А вы везёте смерть в столицу, и она будет щедра на дары! Проснитесь! Посмотрите на свои руки! На свои лица! Вы же воины Кислева, а не куклы в лапах Нургла! Неужели вы не чувствуете, что с вами что-то не так?!

Он повернулся к тому месту, где стояли гонцы, отправленные им ранее, но теперь не помнившие ничего.
— Эти двое! Я отправил их в Кислев с донесением о падении Ледограда! А теперь они стоят среди вас и утверждают, что никогда не покидали караван! Кто из вас помнит, как они присоединились к вам? Кто помнит их лица до вчерашнего дня? Я скажу вам: никто! Потому что их разум затуманен той же дрянью, что и ваш!

Афанасий замолчал, тяжело дыша. Его ладонь, рассечённая осколком, всё ещё кровоточила, и капли падали на снег, прожигая в нём тёмные дырочки. Он поднял руку и сжал её в кулак, так что кровь заструилась сильнее.
— Я не прошу вас верить мне на слово! Я прошу вас вспомнить! Вспомнить, как вы присягали, как стояли перед алтарём Урсуна и Дажа! Вспомнить, что вы — кислевиты! Проклятие, что висит над этим караваном, можно снять! Наш товарищ, акшинник Ярош, уже поскакал за помощью! Он приведёт жрецов, магов, лекарей! Но до тех пор мы должны продержаться! И для этого нам нужна ваша помощь!

Он обернулся к Эйнару, который начал приходить в себя, и кивнул ему.
— Верните нам хотя бы то, что наше! Верните шаману его печать! Верните мне кулон! Дайте нам зелья, чтобы замедлить заразу, пока мы не доберёмся до лекарей! Мы не просим вас нас освободить! Мы просим только дать нам шанс умереть не как преступникам, а как воинам, сражающимся за Кислев! Если вы решите, что мы всё-таки заслуживаем смерти, — убейте нас здесь и сейчас! Но знайте: вместе с нами вы убьёте и последнюю надежду остановить эту чуму, пока она не добралась до столицы!

С этими словами он развернулся к стражникам спиной, показывая татуировку медвежьей лапы, и, пошатываясь, двинулся к Эйнару. Подойдя, он быстро освободил старика от пут. Эйнар, несмотря на слабость, неожиданно твёрдо поднялся, опираясь на плечо сотника. Его лицо, измождённое, но исполненное решимости, обратилось к стражникам. И он заговорил — тихо, но так, что каждое слово было слышно сквозь затихающую вьюгу.
— Я — Эйнар Скраймирссон, — начал он на ломаном, но понятном кислевитском. — Шаман племени Бьёрлингов. Посол… и друг вашего народа. Многие из вас знают, что северяне поклоняются Тёмным богам. Но не все. Я — один из тех, кто отверг их. Я боролся против Ворона всю свою жизнь. И я знаю его так, как не знает никто из вас.

Он сделал паузу, переводя дыхание, затем продолжил:
— У меня был брат, Харфнир. Он был храбр… но глуп. Он пошёл на службу Нурглу ради силы. И я видел, к чему это привело. Я видел, как его тело гнило заживо, как он улыбался, когда его внутренности превращались в кашу, как он называл это «благословением». Я видел, как он умер — не как воин, а как кусок падали, от которого отказались даже черви. Вот она, плата за верность Ворону.

Эйнар закашлялся, его губы окрасились кровью, но он продолжал:
— Моя деревня… я пытался уберечь её от этого. Но Ворон пришёл и туда. Забрал моих братьев, моих учеников… всех, кто не успел убежать. И теперь я иду в Кислев, чтобы предупредить вашу царицу. Морозов, князь Ледограда, одобрил союз между нашими народами. Он отправил меня к царице, а этот человек, — он указал на Афанасия, — сопровождает меня. Мы шли через проклятые земли, сражались с нурглитами. Их было впятеро больше, но мы выжили. Потому что цель наша — не дать Ворону поглотить и вашу землю.

Эйнар пошатнулся, и Афанасий быстро подхватил его.
— Прошу вас, — прохрипел шаман, уже теряя сознание, — не дайте Ворону победить… Мы не враги… Мы — последняя надежда…
С этими словами Эйнар обмяк, и Афанасий бережно опустил его на снег, придерживая голову. Затем он поднял взгляд на стражников.
— Брат, держись. Урсун с нами. Даж с нами. И эти люди… они вспомнят.

— Вы слышали? Этот человек пожертвовал всем, чтобы защитить нас. Он не колдун Хаоса. Он — борец с ним. И если вы убьёте его или меня, вы совершите ошибку, за которую заплатит весь Кислев. Помогите нам. Дайте нам лекарства. Верните наши обереги. И позвольте нам довести дело до конца.
Он снова встал, глядя в глаза командиру стражи.
— Я клянусь вам своей кровью и медвежьей лапой на спине: я не предам. Если я вру — пусть Урсун испепелит меня на месте. Но если я говорю правду — помогите.

После этого Афанасий замолчал, закрыв глаза, но оставаясь на коленях, словно предлагая себя для удара, но в то же время излучая непоколебимую, суровую веру. И в этой позе, под порывами усиливающейся вьюги, он был не пленником, а командиром, ведущим последний бой за души своих соотечественников.

5

1

Leif Thrassir